ПРОТИВ ТЕЧЕНИЯ

 

Description: http://russianworldnewspaper.org/wp-content/uploads/2014/01/Nina-artist-055-450x600.jpg Русская художница Нина Михайленко живёт в южном Сиэтле около японского сада «Кабота». Сад носит имя своего создателя – Фудзитаро Кабота, родившегося в Японии и приехавшего в США в 1907 году. Ф. Кабота, с 1923 года посвятивший свою жизнь садовому искусству, по большому счёту тоже был художником. Сад Кабота – это артистически воссозданный фрагмент живой природы. Камни, ручьи с переброшенными через них арочными мостиками, пруды и водопады обрамлены рододендронами, сливовыми и вишнёвыми деревьями, азалией, глицинией, бамбуком, мхами и травами. Всё это восхитительно сливается в единую целостную картину, символизирующую собой идею совершенства природы и вселенной.
В детстве Нина Михайленко жила около другого сада. Сад назывался «Летним» и было это в Ленинграде. Как ни странно, к самой красивой части Летнего сада относились отнюдь не деревья и даже не мраморные скульптуры, а обрамляющая сад со стороны Невы узорчатая чугунная решётка. Не только садовое искусство, но и любое другое искусство страны Летнего сада, по прихоти провидения, в советские времена обнаруживало себя за решёткой. Правда, надо признать, что сами по себе «решётки» зачастую были произведениями не менее искусными, чем содержимое ограждаемого ими искусства. Нина никогда не сможет забыть того своего Летнего сада так же, как и свои первые желания.


– Папа, хочу учиться в балетной школе.
– А ты подумала, что ты будешь делать, когда тебе будет сорок?


Вопрос оказался роковым и хореографический проект остался нереализованным, хотя это еще как сказать. Нина и по сию пору не пропускает случая блеснуть своим участием в бальных танцах с каким-нибудь профессиональным партнёром, порой получая при этом самые невероятные комплименты от незнакомых людей.


– Я прихожу сюда с единственной целью – посмотреть на вас. Вы настоящий бриллиант, который к тому же ещё и танцует.


Детское увлечение игрой на фортепиано тоже не переросло в профессию. Хотелось играть Листа, трудолюбие и усидчивость позволяли, а длины пальцев хватало только на Моцарта. А вот рисование не требовало ни длины ног, ни длины пальцев, и маленькая, хрупкая Нина с увлечением копировала фотографии американских актрис из модного тогда журнала «Фильм». На рисунке Лиз Тэйлор, и правда, всем на удивление, выглядела как настоящая Лиз Тэйлор. Созданный таким копированием альбом позволил Нине после восьмого класса поступить в специализированную художественную школу на Фонтанке. Любимым учителем рисования в школе оказался не кто-то, а известный советский живописец Семён Аронович Ротницкий (1915-2004), уже тогда бывший одновременно доцентом Ленинградского высшего художественно-промышленного училища имени В. И. Мухиной.


Три кита из детства Нины: музыка, рисование и хореография – в своём симбиозе порождают в человеке импульс к творчеству. Первым проповедником этой идеи еще в 1919 году был немецкий мыслитель Рудольф Штейнер. По Штейнеру, музыка и живопись, полярные по средствам своего выражения, но объединенные в восприятии одного человека, приводят к более высокому уровню ментальности и способности эстетического самовыражения. Для полноты целостного восприятия человеком себя и мира в звуках и красках необходимо еще умение танцевать. В канун расцветающего в начале 20 века модернизма с его акцентом на интеллекте, рассудочности и силе человеческой воли, Штейнер отстаивал необходимость для человека умения жить ощущениями и чувствами, на которых как раз и основывается любое искусство. «Человек, руководствующийся одной рассудочностью, неизбежно превращается в ходячего мертвеца», – утверждал Штейнер.


Творческий импульс, порождаемый симбиозом музыки, живописи и хореографии, приводит к той самой полноте мироощущения, которая иначе называется «духовностью» – словом, и по сей день плохо и трудно понимаемым за пределами религиозного языка. Маленькие увлечения детства, тогда еще незаметно для девочки Нины, упрямо начинали складываться в паттерн судьбы, ведущей её к саду Кабота. В те самые годы, когда Нина, закончив художественную школу с золотой медалью, поступила в «Мухинку», Фудзитара Кабота в заокеанском Сиэтле с присущей всякому японцу прилежностью продолжал растить свой сад.


От детства к старости внутренняя духовность вызревает в человеке изнутри как самовыражение целостности человеческой психики, иначе еще именуемой душой. Присутствие в жизни человека музыки и живописи, по мнению Штейнера, является гарантом этого созревания. Когда ощущение красоты, добра и справедливости приходит изнутри, но не обнаруживается снаружи, человек начинает спонтанно стремиться туда, где, как он надеется, эти красота, добро и истина обитают. В этом стремлении человека не могут остановить никакие заборы и решётки самых распрекрасных Летних Садов. Жажда творчества и самовыражения приходит вместе с желанием освободиться от любых заборов. В этом момент человек ловит себя на том, что он собирается плыть против течения. Когда это чувство пришло к Нине, она начала собирать документы для эмиграции. Шёл 1972 год. Всего надо было собрать четырнадцать справок. Самой нелепой из них была справка с кладбища о факте захоронения отца. Когда справки почти все были собраны, страна Летнего Сада неожиданно потребовала платы за полученное в стране образование. Учитывая размер средней заработной платы по стране, требуемая к выплате сумма казалась астрономической. После окончания «Мухинки» Нина работала дизайнером в «Гипрошахте». Невозможность оставаться «здесь», помноженная на невозможность уехать «туда», напоминала мёртвый морской штиль. Однако нет ничего, что может препятствовать судьбе. В самом начале 1973 года неожиданно подул ветер из-за океана.


Требование об оплате образования для выезжающих из страны Летнего Сада было отменено под влиянием готовящейся в стране сада Кабота «поправки к закону о торговле». «Поправка» ограничивала торговлю США со странами, препятствующими эмиграции, а также нарушающими другие права человека. В те годы страна Летнего Сада покупала за океаном пшеницу и не могла от этого отказаться. Получалось так, что Нину можно было обменять на пшеницу. Оставалась лишь последняя, самая страшная справка – с места работы.


«Ага,» – кричал на сцене актового зала её родной «Гипрошахты» толстый мужчина, – «пусть она уезжает. Это даже лучше. Если завтра начнётся война, она не выстрелит мне в спину… Она будет стрелять мне в грудь!»


Земной наш мир – он всегда и везде, говоря мифологическим языком, принадлежит не только богу. Люцифер с его злом из этого земного мира неустраним. В религиозной философии востока этого исключительно христианского деления на чёрный земной мир и божественно-белые небеса попросту нет. Люциферовское и божественное на востоке гармонизируют друг друга, как чёрное и белое в символе «дао». Поэтому-то в японском саду Кабота грубые, неотесанные камни (символ земного) сосуществуют рядом с цветами (символом небесной красоты).


В саду камней вновь распускаются розы,
Ветер любви пахнет, как горький миндаль.
(Б.Гребенщиков, «Пока несут сакэ», 1999)


Как заметил поэт, даже любовь несёт в себе горечь, не говоря уже о других человеческих деяниях. Спасшая Нину «поправка к закону о торговле» была предложена сенатором конгресса от штата Вашингтон Генри Джексоном в соавторстве с Чарлзом Вэником. Тот же самый Г. Джексон, бывший уже в начале второй мировой войны сенатором, выступил во времена второй мировой войны активным сторонником создания в его стране концентрационных лагерей для японцев, проживающих на тихоокеанском побережье, несмотря на их американское гражданство. В лагере для интернированных Фудзитаро Кабота вместе с женой и детьми провёл за колючей проволокой долгих четыре года. По окончанию войны тот же Г. Джексон стал противником планов возвращения интернированных японцев в места их былого проживания. То есть, Г. Джексон не хотел, чтобы Кабота со своей семьёй вернулись в свой дом и сад. Думая по-христиански, можно сказать, что добро всегда побеждает и потому Нина в конце концов уехала в Израиль, а Кабота вернулся в свой сад. Однако пытаясь воспринимать события с перспективы родного для Кабота буддизма, наверно надо было бы сказать, что никакой победы добра не случилось, просто нарушенная прежде гармония вселенной теперь оказалась восстановленной. Поскольку палка всегда о двух концах, то и удары судьбы, кажущиеся наказанием, могут оборачиваться благословением. И наоборот.
Оказавшись в израильском кибуце – дальнем родственнике колхоза, Нина обнаружила, что забор, огораживающий кибуц, был весьма простым: хотя и каменным, но весьма далёким от того, чтобы считаться произведением искусства. Был август 1973 года, а уже шестого октября по воле бесстрастной судьбы на кибуц начали сыпаться даже не камни, а самые настоящие бомбы. Началась очередная арабо-израильская война. Как это часто бывает с маленькими странами, у Израиля были большие территориальные проблемы. Иордания была через дорогу, а по дорогам ходили танки. Надо было наполнять песком мешки, служившие для строительства укреплений. Набитые песком маленькие мешки были непосильно тяжёлыми. Если в человеке с детства заложен симбиоз музыки, живописи и хореографии, ему будет трудно согласиться на участие в войне, в которой всегда можно потерять не только слух, но и руки, и ноги, и даже саму жизнь. В стране Летнего Сада Нина видела войну только в кино, но этого показалось ей достаточным.Опять пришлось плыть против течения.


В калифорнийском аэропорту Нину встречал высокий и стройный Мэрил.  Description: http://russianworldnewspaper.org/wp-content/uploads/2014/01/Barrister-I-427x600.jpgПару лет назад они познакомились в Ленинграде. Мэрил был компьютерщиком и приезжал в страну Летнего Сада вместе с компьютерной  выставкой.  Познакомила из подруга – переводчица. Назавтра Мэрил должен был улетать в Австралию. Была пора белых ночей. Скамейка в парке. Тихий разговор на чужом языке. Да разве влюбленным нужно разговаривать? И много ли можно было успеть сказать? Им достаточно было смотреть друг другу в глаза. Молча. Утром Мэрил поменял билет. Два дня спустя, когда Мэрил наконец-то шёл к своему самолёту по лётному полю, Нина загадала: «Если он сейчас обернётся, то мы еще встретимся». Мэрил обернулся. И вот теперь он встречал её в родной для него Калифорнии и смотрел на неё всё теми же влюблёнными глазами. Приобнял её при встрече, улыбался, нёс её небольшой чемодан, открыл перед ней дверь машины, а потом и своего дома.


– Как я рад, что ты приехала.


Нина тоже была рада. И вдруг зазвонил дверной звонок. Оба недоуменно посмотрели друг на друга. Никто третий был не нужен. Мэрил молча открыл дверь. На пороге стояла женщина, как оказалось, жена Мэрила. Потом Мэрил уверял, что не виделся с женой последние девять месяцев.


– Ты же сказал, что вы разведены…
– Я говорил, что мы расстались, но официально мы не разведены.


Мэрил не обманывал. Просто случилось так, что общаясь с Мэрилом в Ленинграде, произнесенное им английское слово «separated» Нина поняла в значении «divorced».


– Почему она вдруг пришла?
– Я не знаю.


Знала только всё та же странная судьба. Молодость нетерпима и судьба разыграла эту карту. В тот же день Нина позвонила своей единственной на этом континенте знакомой, которая в то время жила в Сиэтле.


– Что ты там делаешь? Конечно, приезжай.


Сиэтл встретил Нину моросящим дождём, показавшимся ей почти родным, ленинградским. Струящиеся с неба капли попадали на лицо и казались слезами. Или наоборот. Пока еще неизвестный Нине секрет провидения заключался в том, что в тот самый, 1973-ий год, когда она покинула страну Летнего Сада, в далёком заокеанском саду в окружении своей семьи умер старый Кабота. Свято место пусто не бывает. Очевидно в природе возник вакуум и атмосферно-божественные силы сорвали и понесли преемницу сада Каботы по направлению к южному Сиэтлу.


В саду камней вновь распускаются розы


Желание писать картины или хотя бы рисовать не умерло, но затаилось и ушло куда-то вглубь. С берегов страны Летнего Сада трудно понять и до сих пор не понимают, почему, например, Сергей Рахманинов, уехав в Америку, перестал сочинять музыку? Для русских, живущих на американском континенте, это не вопрос.


Здесь, в далекой дали от одухотворенного искусством Летнего Сада, на жизнь надо зарабатывать. Сергей Рахманинов зарабатывал непрерывными концертами, а Нина Михайленко красила дома и заборы, а вначале даже устроилась мыть посуду. Хорошо хоть владелец ресторана, глядя на хрупкое телосложение Нины, пожалел и отправил её делать сэндвичи. Правда, через две недели всё равно уволил, потому как окончательно уяснил для себя, что у Нины нет и не предвидится права на работу. Спас Борис Рубенс, приехавший на эти берега из Ленинграда еще в 1924 году. Как всякий выходец из Петербурга, Борис писал стихи, к тому же, владел лошадьми и еще строительной компанией, в которую и взял Нину чертёжником, как только она получила разрешение работать. Кто-то познакомил Нину с адвокатом, который потом в течении пяти лет повторными апелляциями в суд добивался для Нины статуса беженки. В течении десяти лет, вплоть до получения гражданства Нина платила адвокату ежемесячно пятьдесят долларов и это во времена, когда за час работы обычно платили всего лишь три доллара. Замечательным было то, что этот самый адвокат стал первым покупателем Нининых картин. Работа у Рубенса расширила круг общения, появились знакомые среди дизайнеров и уже в конце второго года Нина начинает сама работать дизайнером отелей, рисуя картины их внутренних интерьеров.

Первому успеху помог, конечно же, случай. Владельцу гостиничного ресторана пришла в голову идея украсить интерьер ресторана портретом некоего исторически существовавшего адвоката. Description: http://russianworldnewspaper.org/wp-content/uploads/2014/01/blue-filly-479x600.jpgКто знает, может тот ему родственником приходился, может еще как, только нарисовать портрет адвоката маслом попросили Нину. А надо сказать, что в «Мухинке» Нину вовсе не учили писать маслом, а только акварелью, темперой и гуашью. Такова была специфика мухинского отделения «дерева», где готовили художников по проeктированию мебели. Не имея какого-либо опыта в масляной живописи, Нина не отважилась спорить с судьбой и после нервной, бессонной ночи взяла в руки кисть. Удачный, вызвавший единодушное восхищение портрет «адвоката» “Barrister&I” открыл для Нины поток заказов на портреты маслом как с фотографий, так и с натуры. Одновременно появилось страстное желание учиться технике масляной живописи.


Первым учителем стал Рон Лукас, учивший в своё время у русского художника Сергея Бонгарта, а затем и сам Сергей Бонгарт.Не удивительно ли, что уехав из страны Летнего Сада, Нина и здесь оказалась погружена в традицию русской живописи? В довоенном Киеве Сергей Бонгарт учился у Михаила Ярового и Петра Котова, бывших учеников И. Е. Репина, затем продолжил своё образование в Праге, Вене и Мюнхене. В 1948 году С. Бонгарт перебрался в Соединенные Штаты и в Санта Монике (Калифорния) приобрёл дом-студию известного русского художника Николая Фешина (1881-1955) - бывшего лучшего ученика того же И. Е. Репина.Позднее С. Бонгарт открыл школу-студию в штате Айдахо, назвав новое приобретение «Киевщиной» – уж очень это местечко напоминало ему родную Украину.В студии, организованной Сергеем Бонгартом в Сиэтле, в течении нескольких лет училась Нина Михайленко.«Учиться рисовать» для Сергея Бонгарта означало «учиться видеть»: «Каждый день открывайте глаза, смотрите на мир, на природу с наивностью ребёнка и начинайте работать интуитивно, руководствуясь чувствами, а не рассудком.»В призыве С. Бонгарта «руководствоваться чувствами» сквозит суть русской культуры и русской ментальности, претворившей себя в традиции русской живописи. Западная живопись двадцатого века, напротив, руководствовалась рассудком даже в самых, казалось бы, безумных вариантах современного абстракционизма. Абстракции – ведь это конструкции, созданные интеллектом, никак не чувствами.

 

 

«BlueFilly»

 

 

Официально признанный модернизм в живописи был ничем иным как интеллектуальным изощрением людей, считавших себя живописцами, но разучившихся руководствоваться своими чувствами. Сергей Бонгарт оставил после себя учеников, блестяще работающих в стиле реализма и постимпрессионизма, но их имена и их работы не обнаруживаются в описаниях истории американской живописи 20-го века. Существование в стране сада Каботы пока еще мало помогало в утверждении чувственной, природной красоты. Официально признанные в искусстве критики отслеживали в развитии живописи лишь развёртывание и углубление абстракционизма и авангардизма, обнаруживая себя абсолютно неспособными воспринимать что-либо иное кроме умышленно скандальных выставочных выходок «голых королей». Перефразируя Рудольфа Штейнера, считавшего, что человек, перестающий жить чувствами, превращается в мертвеца, можно сказать, что и живопись, перестающая руководствоваться чувствами, умирает. В абстракционизме современная живопись умерла. Когда это обстоятельство будет достаточно осмысленно, история живописи 20-го века будет переписана и в этой новой переписанной истории вспыхнут имена тех, кто в 20-ом веке плыл против общего абстракционистского течения. Одним из таких вновь открытых героев и будет Нина Михайленко.
Критиками давно замечено, что широта образности, представленной на полотнах Н. Михайленко, заставляет вспоминать русских «передвижников» конца 19 века. Несправедливо, однако же, уравнивать «широту» с популизмом. Для настоящего художника нет неинтересных вещей, потому и возникает «широта». По воспоминаниям своих учеников, Сергей Бонгарт видел красоту во всём, даже в самом обычном, ежедневном быту. В этом Нина Михайленко не уступает ни своему учителю, ни тем же самым «передвижникам». Изображаемые ею реально живущие люди могли быть самых разных занятий и профессий: повара, ковбои, джазовые музыканты, танцоры, тореадоры, индейцы («Fancy Dancer at Pau Wau») купальщицы, посетители ресторанов и раскуриватели сигар («Eva and boys»). Существа особого для Нины интереса – лошади.

Похоже они вызвали Нинино восхищение еще в самом начале её жизни в Сиэтле, когда Борис Рубенс брал её с собой на конные бега, которых он сам был большой любитель.

 


«Home Strech»

 

 

Работы Нины с равным успехом и по сей день украшают рестораны и медицинские офисы, галереи и частные коллекции. Всех выставок, в которых участвовала Нина, всех  полученных ею призов, не перечислить.Много было и персональных выставок, наиболее яркая из них состоялась в 1987 году в Музее искусств Чарлза Фрая, где было представлено шестьдесят работ Нины Михайленко.

Description: http://russianworldnewspaper.org/wp-content/uploads/2014/01/White-Irises300-422x600.jpgДля того, чтобы вобрать в себя мир, художнику надо открыть не только глаза, но и сердце. На полотне всегда отражается личность художника, а главное – состояние его души.Знаковым образом в творчестве Нины Михайленко, неизменно плывущей против течения, возможно является образ белого ириса в чёрном квадрате: Если вспомнить, что «в истории мирового искусства нет, наверно, картины с более громкой, скандальной славой, чем «Чёрный квадрат» Казимира Малевича», то расцветший в центре чёрного квадрата белый ирис Нины Михайленко является вызовом целой эпохе модернизма с характерным для неё синдромом «чёрного квадрата». Известно, что «Чёрный квадрат», представленный публике впервые, был помещен в переднем, так называемом «красном углу», в котором помещались иконы. Если у Малевича и поклонников его «чёрного квадрата» на душе вместо божественной красоты – чернота, то у Михайленко в темноте души расцветает ирис. В этой разнице человеческих состояний светится разница между эпохой, уходящей в прошлое, и эпохой наступающей.


И то, что я знаю – это то, что я есть
и северный ветер бьет мне в окно
Я знаю, что я иду в темноте
Но почему мне так светло, так светло?
(Б. Гребенщиков, «Горный хрусталь», 1986)

Ощущение прекрасного, так же, как и божественного, приходит изнутри. Внутренний свет «ириса» становится особенно виден в условиях темноты, окружающей человека снаружи. И расцветают-то белые ирисы изнутри, как правило, в пору несчастий снаружи. Ощущая свет в своей душе, человек в своём мировосприятии становится всё более независимым от породившей его культуры, от заборов Летнего Сада и от заборов вообще. Он постигает красоту японских садов, мостов Будапешта и Парижа, он всё больше становится способным считать своим домом всю планету Земля. Свидетельством тому – живопись Нины Михайленко. Нина всегда много путешествовала и кажется вобрала в себя, чтобы потом отдать нам, весь мир.

 

«White iris»

 

 


Каждый человек, осознанно или бессознательно, пытается растить свой «сад». Фудзитаро Кабота вырастил свой сад не метафорически, а буквально. В его саду в темноте прудов растут всё те же, любимые Ниной белые ирисы. Еще при жизни Фудзитаро Кабота был награждён японским правительством «за пробуждение интереса и уважения к японскому садовому искусству в приютившей его стране». В 1987 году город выкупил «Сад Кабота» у его детей, сделав японское произведение искусства открытым для всех.
Нина Михайленко тоже вырастила сад своей души – целую галерею живописных полотен, обнимающих собой весь мир. Её собственный дом в Южном Сиэтле, рядом с садом Кабота, давно уже превратился в эту самую галерею – сад. Можно не сомневаться, что когда-нибудь город выкупит и это искусство. А как было бы хорошо, если бы и Нина Михайленко оказалась награжденной русским правительством за осуществленное ею пробуждение интереса к русской живописи в приютившей её стране! Вот это был бы прецедент!

 


 

Чтобы увидеть домашнюю галерею Нины Михайленко, звоните: 206 – 722 – 8565
Вэбсайт Нины Михайленко: www.artistnina.com/resume.htm 

 

 

 

 «Paris at night».


Газета «Русский Мир», Сиэтл, 2013 год.