ФАИНА, НАТАЛЬЯ, СЕРГЕЙ РАХМАНИНОВ…



Девчушка полутора лет постоянно требовала пить и пила так много, что казалось кожа на её тельце совсем истончилась и вот-вот прорвётся. На горе встревоженных родителей, доктора обнаружили у девочки тяжёлую форму диабета. В ближайшие дни дедушка, которому вся эта картина страданий внучки и её родителей казалась невыносимой, ушёл к себе молиться. Молился он долго и самоотрешено. Вернулся просветлевшим, сказал только, что внучка поправится и будет петь… во славу Его, Спасителя. Уже через неделю, при повторном обследовании, симптомы диабета у ребёнка исчезли. Верите ли вы в эту историю или нет, но услышать, как поёт эта девочка, а звали её Фаина Морозова, можно двадцатого и двадцать первого сентября 2013 года в нашем с вами городе – Сиэтле. Фаина Морозова собирается исполнить для нас романсы русского композитора Сергея Рахманинова.


Ничего не даётся без труда, даже судьба. Для того чтобы этот концерт состоялся, Фаине нужны были годы учёбы. Надо было повстречать замечательных педагогов по вокалу. Незабываемой оказались встречи с Сандрой Гловер в колледже Хайлайна (Dr. Sandra Glover) и с Джойс Гайер (Joyce Guyer) в университете Вашингтона. Оба педагога в недавнем прошлом пели в Метрополитен Опера. В настоящий момент Фаина берёт частные уроки у Синдии Сиден (Cyndia Sieden), также певшей в своё время в Метрополитен Опера.


Фаина попала в Америку еще ребёнком, казалось, нельзя было и надеяться на соприкосновение с русской музыкальной традицией. Однако в восьмилетнем возрасте Фаина, благодаря своим родителям, начинает посещать детскую академию искусств Редмонда. Здесь ей посчастливилось встретить русскую учительницу пения Людмилу Васильевну Соловьёву, в свою очередь приведшую Фаину в «Хор девочек Сиэтла» («Seattle girls’ Choir»). Л. В. Соловьёва, как это часто случается с эмигрантами, вовсе не была такой уж простой «учительницей пения». В советские время Людмила Васильевна обучалась вокалу в Ленинградской консерватории у Георгия Васильевича Селезнева, народного артиста СССР и солиста Большого Театра. Камерному пению училась у Тамары Сергеевны Салтыковой, оперному пению – у Евгении Дмитриевны Лебедевой. По окончании консерватории сама преподавала в Петрозаводском отделении той же Ленинградской консерватории. Одновременно закончила Московскую аспирантуру московской консерватории. Переехав в Москву, преподавала вокал в московском институте культуры и одновременно была солисткой хора Большого Театра. Людмила Васильевна всё еще, по приглашению, продолжает давать мастер классы вокального искусства в Москве.


Когда речь заходит об учителях, невольно возникает ощущение времени. Судьба отдельного человека неизменно вплетена временем в целое кружево других человеческих судеб. Неслучайно идея человеческой судьбы в любой языческой мифологии представлена образом пряхи, прядущей ткань из нитей человеческих судеб. За поколением учителей Людмилы Васильевны Соловьёвой, приведшей в мир музыки Фаину, просматривается в свою очередь другое поколение учителей, бывших современниками пианиста, композитора и дирижёра Сергея Рахманинова. Жаль, что Фаина на своём пути к Рахманинову рассталась с Людмилой Васильевной Соловьёвой слишком рано. Невидимая пряха человеческих судеб распорядилась так, что к Рахманинову Фаину вели американские наследники рахманиновского искусства.


Своей дорогой к Рахманинову шла Наталья Карр, обещающая выступить на сентябрьском концерте аккомпаниатором Фаины Морозовой. И теперь, вспоминая радости детства, Наталья особо выделяет тот случай, когда ей удалось наконец-то уговорить своих родителей купить фортепиано. Ах, каким чудесным и сказочным было это немецкое фортепиано со сверкающими буквами «Циммерман»! Заполучив инструмент, Наталья, пока еще только школьница, не догадывалась, что эта фортепианная красота лишит её многих детских забав и радостей. Это теперь, с высоты лет, обнаруживается, что детство прошло в трудах и дворовом отшельничестве. Одновременное обучение в обычной школе и школе музыкальной в советские времена не было редкостью, правда не все выпускники музыкальных школ доходили до консерватории. В Астраханской консерватории мудрым наставником Натальи в мастерстве игры на фортепиано был Михаил Генадьевич Иванов. А в начале, закончив музыкальную школу с отличием, Наталья поступила в Липецкое музыкальное училище, где её любимой учительницей стала Лариса Константиновна Смирнова. В своё время учителем Ларисы Константиновны был Д.М. Серов – внук знаменитого художника В.А. Серова. Позднее Наталья и сама брала частные уроки в Москве у Дмитрия Михайловича Серова, в советские времена известного своим преподаванием в Петрозаводской консерватории. Его дед В. А. Серов учился живописи у самого И. Е. Репина. Вслед за Серовым – художником, дедом учителя Натальи, мы попадаем в Серебряный Век – эпоху Сергея Рахманинова, покинувшего Россию в декабре 1917 года. Через год, в ноябре 1918, Рахманинов с семьёй эмигрировал из Дании в США. Родившись несколькими поколениями позднее Рахманинова, Наталья Карр в советские времена успела поработать преподавателем фортепиано и концертмейстером хора и вокалистов в Липецком музыкальном училище и только потом, как и Рахманинов, отбыла в Соединенные Штаты. По прибытию в Америку работала концертмейстером хора и органистом епископальной церкви в штате Орегон. Однако музыкой сердце Натальи не успокоилось и заставило серьёзно заняться живописью. В настоящий момент Наталья столь же по-деловому является членом двух американских профессиональных художественных ассоциаций. Участвует в художественных выставках. Работает маслом в направлении традиционного реализма, отдавая предпочтение натюрмортам и пейзажам. Художественные образы, исполненные Натальей в звуках или в масле, звучат одинаково прекрасно. Как будто бы восприятие мира Серовым – художником и Серовым – музыкантом соединились в душе Натальи в одно звучащее, сверкающее целое.


Никогда не забывал своих учителей и Сергей Рахманинов. Первой учительницей четырёхлетнего Сергея была Анна Дмитриевна Орнатская, выпускница Петербургской консерватории. Став композитором, Рахманинов посвятит А.Д. Орнатской один из самых прекрасных своих романсов – «Весенние воды». (Этот романс можно будет услышать в программе Фаины Морозовой и Натальи Карр.) В детстве будущим музыкантам и композиторам всегда приходится работать по-взрослому. В отличии от Натальи, Рахманинову удалось побыть хоть какое-то время шалопаем. В девятилетнем возрасте отданный в Петербургскую консерваторию Сергей сбегал с уроков, чтобы покататься на трамвае или на коньках, стирал и переписывал плохие отметки в своём дневнике, и врал бабушке. К дисциплине Сергея приучил Николай Сергеевич Зверев, содержавший частный пансион для студентов младших классов московской консерватории. К Звереву Сергея привёл его двоюродный брат – Александр Ильич Зилоти, когда-то учившийся фортепианной игре у венгерского композитора и пианиста-виртуоза Ференца Листа, а теперь уже состоявшийся музыкант и преподаватель консерватории. А. И. Зилоти и сам не так давно был питомцем Зверева, который в течении многих лет вёл младшие классы консерватории. У Зверева учился также известный русский композитор А. Н. Скрябин, ставший другом Рахманинова. Если Рахманинов постоянно, в течении четырёх лет жил в доме Зверева, то Скрябина по утрам привозили на занятия, а вечером он возвращался домой. В классе Н. С. Зверева Сергей Рахманинов впервые встретился с Петром Ильичом Чайковским, предсказавшим ему большое будущее. В консерватории Рахманинов учился сразу на двух отделениях – фортепьянном и композиции. Ему давали уроки знаменитые музыканты С. И. Танеев и А. С. Аренский.
Соприкосновение с культурой, только и делающее человеческую личность одухотворённой, не может происходить иначе как через человеческое общение. После родителей, бабушек и дедушек, на первом месте в этом соприкосновении с культурой, конечно же, учителя. Взаимоотношения человека со своим учителем в миниатюре самоподобно повторяет взаимоотношения человека с окружающей его культурой в целом. Взрослеющий человек вливается в породившую его культуру подобно маленькой капле, попадающей в речной поток. Из этого людского потока, составляющего культуру, растущая душа впитывает звуки, краски, интонации, смех, настроение, само мироощущение, ценности и идеалы. Поэтический образ «реки времени» по отношению к развивающемуся во времени человеческому сообществу употребил еще Г.Р. Державин.


Река времен в своем стремленьи
Уносит все дела людей
И топит в пропасти забвенья
Народы, царства и царей.
А если что и остается
Чрез звуки лиры и трубы,
То вечности жерлом пожрется
И общей не уйдет судьбы.
( Г.Р.Державин, 1816)


Заметьте, что «звуки лиры и трубы» выступают единственными оптимистическими доминантами в печальной окрашенности державинского восприятия идеи культурного потока, текущего через столетия. Человек приходит и уходит, а музыка проносится сквозь столетия! «Музыка вечна», – говорил герой популярной советской кинокартины и в этом его утверждении звучал отголосок стародавней мысли философа Шопенгауэра о том, что река времени есть ничто иное как проносящаяся через столетия музыка. Сергей Рахманинов, войдя в эту реку духовной жизни России, создал музыкальный портрет русской жизни и русской души. Давно известно, что в одну реку нельзя войти дважды: текущая в ней вода моментально делается другой и потому в каждый последующий момент вы обнаруживаете себя как будто бы в другой реке. Созданный Рахманиновым портрет русской духовной жизни описывал его современников только частично. По большому композиторскому счёту, портрет этот был описанием духовной жизни будущих поколений. Таковы законы музыкальной реки времени. Она устремлена в будущее, потому и течёт. Потому и нам рахманиновская музыка близка, что мы безвозвратно принадлежим этой самой реке. Люди не просто капли, впадающие в реку своей культуры. В душе у каждого из нас, в действительности, родник – он делает реку времени полноводнее. И Рахманинов прекрасно знал, что музыка рождается в глубинах его сердца, недаром он написал романс (с посвящением Ф.И. Шаляпину) на столь близкие ему слова А. Коринфского о существующем в человеческой душе роднике:


В душе у каждого из нас
Журчит родник своей печали…
Из ближних стран, из дальней дали
Ее приливы пробегали
В заветный миг, в блаженный час
В душе у каждого из нас…


Чувственный, духовный родник непременно существует в каждом. Эту поэтически выраженную А. А. Коринфским идею в Серебряном Веке будет отстаивать русский православный философ Николай Бердяев, писавший о свободе творчества. В истории христианства идея внутреннего для каждого человека источника знаний была известна как гнозис. Гностические идеи получили особое развитие в православии, что не могло было не найти своего выражения в светской поэтической культуре, в понимании творчества как своего рода религиозного гнозиса. С одной стороны, человек всегда сам творец своих поэтических (музыкальных, художественных) фантазий; с другой стороны, те же самые фантазии, какими бы они не были оригинальными, случаются исключительно в направлении, заданном общим движением реки времени. Каким бы резким не казался поворот потока культуры во времени, при ближайшем рассмотрении всегда будет обнаруживаться преемственность между учениками и учителями, между детьми и родителями. Творчество отдельного человека, при всей его значимости для культуры, будет всегда оставаться лишь каплей в общем кружеве временного потока, сплетающегося и текущего по своим собственным законам (законам целого), а не по воле отдельного человека, хотя и творца. «Нам не дано предугадать, как наше слово отзовётся…» – заметил еще Ф.И. Тютчев. Не сумел предугадать значение собственной музыки и Сергей Рахманинов. Его романс «Весенние воды» на слова Ф. И. Тютчева, написанный в 1896 году, спустя какое-то десятилетие сделался в России чуть ли не символом общественного пробуждения.


Весна идет, весна идет,
Мы молодой весны гонцы,
Она нас выслала вперед!


Последним в серии двенадцати романсов 1896 года был романс «Пора» на слова Семёна Надсона. Каким бы надуманным и театральным не казался Рахманинову надсоновский «пророк», положенный им на музыку надсоновский призыв «Пора!» прозвучал в русском обществе как музыкальный набат, как призыв к действию. На волне романтического мироощущения в России нарастал мощный подъём общественной активности.


Пора! Явись, пророк! Всей силою печали,
Всей силою любви взываю я к тебе!
Взгляни, как дряхлы мы, взгляни, как мы устали,
Как мы беспомощны в мучительной борьбе!
Теперь – иль никогда!.. Сознанье умирает,
Стыд гаснет, совесть спит. Ни проблеска кругом,
Одно ничтожество свой голос возвышает…
(С.Надсон, «Пора», 1886)


Романтическое восприятие художником – творцом окружающей его действительности исторически неизменно порождает желание изменить эту самую действительность, всегда кажущуюся неприглядной по сравнению с идеалом. Еще Александр Блок писал о романтизме как о мировоззренческом явлении, подчёркивая типичность романтического мироощущения для революционных эпох. Идеалы же, человеческие и социальные, в христианской культуре вот уже две тысячи лет остаются христианскими: любовь, красота, истина, добро. Советское искусство, хотя и забыв о своих христианских корнях, оставалось верным всё тем же христианским идеалам. Противоречие между миром человека, полным несправедливости, лжи, кровопролития, и миром идеальным, в котором должны царить любовь, красота и добро, неизменно оказываются в душе любого романтика той пружиной, которая с одной стороны, заставляет страдать, а с другой – требует перемен. Хоть во времена Надсона и Рахманинова, хоть во времена Виктора Цоя.


Перемен! – требуют наши сердца.
Перемен! – требуют наши глаза.
В нашем смехе и в наших слезах,
И в пульсации вен:
«Перемен!
Мы ждем перемен!»
(В.Цой, «Перемен!», 1986)


В современном документальном фильме о Рахманинове «The harvest of sorrow» показ революционных событий 1917 года происходит на фоне звучащей за кадром второй рахманиновской симфонии. Даже не верится, что эта симфония была создана Рахманиновым до октябрьской революции (1906-1907), а не после, столь верно и точно музыка симфонии передаёт революционный пафос души, восставшей против зла и насилия. Музыка Рахманинова (также как в своё время музыка Бетховена) пророчествовала революцию (хотел этого её автор или не хотел), выражая общее состояние ментальности эпохи. Вопреки своей музыке, сам Рахманинов октябрьской революции не принял, навсегда покинув Россию уже в декабре 1917 года. Глубоко уверена, что и Виктор Цой, дожив до требуемых им «перемен», ужаснулся бы случившемуся в русском обществе вопиющему расслоению на богатых и бедных. Река, несущая русскую культуру во времени, делает меандры, уклоняясь от своего русла то влево, то вправо. Такова реальность жизни. При осмыслении этого факта, находясь на правом берегу реки нельзя будет отказаться от её левого берега. И наоборот, достигнув берега слева, не спешите ломать памятники на правом. Нельзя отказываться ни от учителей, ни от родителей, ни от самого этого меандрового течения, принимая его за данность.


Актуальность проблемы признания (или непризнания) постсоветскими детьми своих советских родителей обнаруживается, например, при знакомстве с текстом автора, объявленного лауреатом молодёжной премии «Триумф» 2000 года в номинации «Поэтический гений», премии MTV RMA 2004 года как лучший артист, премии «Rock Alternative Music Prize» (RAMP) 2008 года в номинации «Клип года» за клип на песню «Без нас». В этой последней песне отстаивается идея «непризнания»: дети убивают своих родителей. Полученные автором этой песни награды заставляют усомниться в здравомыслии уже не автора, а самих «судей». Заранее извиняясь перед читателем за невольную пропаганду насилия, я позволю себе привести фрагмент этой современной «поэтической гениальности» Андрея Лысикова.


Дети решили драться,
В слезах потеряв терпенье
С уродами расквитаться
За первый свой день рождения
Дети стали врагами
Нежных самцов и самок
Душили их проводами
От игровых приставок.
Клыков молоко рвануло,
Горло в дряхлеющей коже
Ружей пластмассовых дуло
Шариками по рожам
За то, что взрастили слабость
В гнездах бетонных клеток
За то, что нас мало осталось
Беспечных счастливых деток
За то, чтоб не стать как они
Били уродов дети
Наматывая на кулаки
Велосипедов цепи
……
Не забывайте о нас
Мы покидаем вас на всегда.
Мы улетаем на Марс
В ракетах из яркого детского сна…
(А.Лысиков, «Без нас»)


Простите меня за цитирование этого текста, но этот психологически нездоровый текст является симптомом удручающего состояния современной русской культуры в целом. Простите, и приходите слушать рахманиновские романсы в исполнении Фаины Морозовой и Натальи Карр. «В чём сила и жизненность музыки Рахманинова? Почему она так волнует миллионы людей?» – в своё время задался вопросом композитор Георгий Свиридов и сам себе ответил: «Сочинения Рахманинова содержат в себе простые, но возвышенные и сильные чувства: любовь, восторг перед красотой мира, радость, скорбь и веру. Его музыка открыто обращена к человеку, к самому сокровенному в нём, и всегда исполнена вдохновения.» Не рациональное… рассудочное, а именно чувственное восприятие мира, как-то заметил Г. Свиридов, делает музыку Рахманинова неподражаемо русской и одновременно романтической. «Я – русский композитор», – писал сам Рахманинов, – «и моя родина наложила отпечаток на мой характер и мои взгляды. Моя музыка – это плод моего характера, и потому это русская музыка… Единственное, что я стараюсь делать, когда сочиняю, – это заставить её прямо и просто выражать то, что у меня на сердце». Рахманиновские романсы, небольшая часть которых обещает прозвучать для вас в сентябре, – это всегда о возвышенных чувствах.


О, долго буду я, в молчаньи ночи тайной,
Коварный лепет твой, улыбку, взор случайный,
Перстам послушную волос густую прядь
Из мыслей изгонять и снова призывать;
Дыша порывисто, один, никем не зримый,
Досады и стыда румянами палимый,
Искать хотя одной загадочной черты
В словах, которые произносила ты;
Шептать и поправлять былые выраженья
Речей моих с тобой, исполненных смущенья,
И в опьянении, наперекор уму,
Заветным именем будить ночную мглу.
(А.А.Фет, В молчаньи ночи тайной, 1844, с посвящением Вере Скалон)


Россия как та гоголевская тройка: мчится, а куда – не даёт ответа. Однако же мчится так, что на поворотах выбрасывает своих седоков то направо, то налево. И разлетаются те седоки как брызги рахманиновской музыки по всему свету. Порой думаешь, уж, наверно, не осталось в России никого по-рахманиновски «светящегося», всех разбросало. Ан, нет! В том-то и хитрость русской культуры, что Рахманинов в ней вовсе не «последний русский романтик», а может что даже и первый. Может с него только и началось истинное свечение России по всему миру и дай-то бог, чтобы не погасло. Неистребима Россия своими талантами. Но если что в ней и есть гениального, так это рахманиновская музыка: припасть к ней и захлебнуться от нахлынувшей, идущей из родника души печали.


Не пой, красавица, при мне
Ты песен Грузии печальной:
Напоминают мне оне
Другую жизнь и берег дальный.
(А.С. Пушкин, 1828).

2013 год. Сиэтл.