ИТАК, ОНА ЗВАЛАСЬ ТАТЬЯНОЙ....

 

Вот и я, хотя и не Пушкин, а «к вам», - дорогой читатель, - всё же «пишу». Письмо моё спровоцировано постановкой оперы П.И. Чайковского «Евгений Онегин», открывшей нынешний (2013 год) оперный сезон в Нью-Йоркском «Метрополитен Опера». Сама я в Нью-Йорке не была, но оперу подсмотрела в сиэтлском кинотеатре 5 октября 2013 года. Возможно, что в том кинотеатре мы с вами сидели рядом. Уже восьмой сезон «Метрополитен» транслирует премьеры своих опер по всему миру. Как было заявлено в титрах, в этот день вместе с нами оперу смотрело три миллиона человек. Вот это «явление» русской культуры всему миру! Тут есть о чём поговорить.


Партию Татьяны в постановке Деборы Уорнер и Фионы Шоу пела Анна Нетребко, то есть, Анна Нетребко как раз и звалась «Татьяной». Дирижировал Валерий Гергиев. Нынешний вариант постановки «Евгения Онегина» (а было их в истории неисчислимое множество) является совместной постановкой Mетрополитен Оперы и Английской Национальной Оперы. В Лондоне премьера состоялась еще в 2011 году. В нынешнем оперном спектакле помимо Анны Нетребко, которая открывает уже третий сезон в Mетрополитене, приняли участие Мариуш Квечень (Онегин), Оксана Волкова (Ольга), Петр Бечала (Ленский ), Елена Заремба (Ларина), Лариса Дядькова (Филипьевна), Алексей Тановицкий (князь Гремин).


 I. О ШКОЛЬНЫХ СОЧИНЕНИЯХ РЕЖИССЕРА


Сам факт любого «письма» является, как это заметил Пушкин, неким признанием в любви, в данном случае, в моей любви к читателю: «чего же боле, что я могу еще сказать», если уж я к вам - «пишу»? Наше с вами духовное родство коренится в общем для нас родном русском языке. Если вы в настоящий момент читаете меня по-русски, значит вам не надо объяснять сюжет оперы «Евгений Онегин» - а это и есть свидетельство нашего родства. Хотя «мы все учились понемногу, чему-нибудь и как-нибудь», каждый школьник должен был выучить наизусть письмо Татьяны к Онегину или ответ Онегина Татьяне. К тому же, в школе мы все писали сочинения на тему «Роман «Евгений Онегин» и его герои». Курьёзная выдержка из школьных сочинений как раз и вспомнилась мне во время второго акта оперы, повествующего о дуэли Онегина и Ленского: «Чтобы быть ближе к народу дворяне Ленский и Онегин отказались от пистолетов и решили стреляться из простых берданок.» Придумка эта принадлежала, увы, не школьнице, а британскому режиссеру- постановщику оперы Деборе Уорнер. Всё сошло бы всерьёз, если бы Д. Уорнер изначально не оповестила музыкальный и журналистский мир о том, что являясь режиссером, имеет перед собой цель быть как можно ближе к истине, то есть, ближе к историзму.


Вообще на сцене можно стреляться из чего угодно и чем угодно, хотя бы и простым указательным пальцем, направленным в сторону противника. Можно дать (и дали) в руки пришедшего на дуэль Онегина сэндвич, если вы хотите передать этим американское спокойствие и равнодушие невозмутимого Онегина. Всё бы ничего, если бы подобные детали не диссонировали с общим оформлением спектакля «под старину» и если бы госпожа Д. Уорнер не ставила своей целью следовать изначальному, классическому варианту постановки оперы в 1879 – 1884 годах. Дворянин в 19-ом веке никак не мог выйти из дома на улицу с французской булкой в руках, будь та булка хоть с сыром, хоть с ветчиной. И на балу, или каком-либо другом великосветском приёме, русский дворянин не мог бы ходить, размахивая бутылкой шампанского, как это сделал в третьем акте Онегин в постановке Деборы Уорнер. Всё эти детали уж очень напоминают мне анекдоты из школьных сочинений, типа: «Татьяна ехала в карете с поднятым задом». Кстати, о «задах». Не смешна, а однозначно непристойна была хореография танцев первого акта, изображавшая веселье в доме Лариных по случаю окончания жатвы. Расходившиеся в своём веселье танцоры, а именно, мужики и парни, начали швырять друг другу какую-то крестьянку, заставляя её кувыркаться и на полу, и в воздухе. Девка эта, что называется, буквально пошла по рукам; юбка на ней взмётывалась вверх и набок, неоднократно обнажая её панталоны, и на всё это смотрели окружающие гордые люди: чистопородная барыня Ларина, невинные девушки Татьяна и Ольга, чопорные дворяне Онегин и Ленский, и я - простой зритель. Не сомневаюсь, что можно стилизовать постановку «Евгения Онегина» под современность и тогда герои этой постановки могли бы танцевать хоть рэп, хоть чарльстон, в зависимости от того, какой год на дворе и что в этом году любит танцевать народ. Однако, стилизуясь под старину, нельзя танцевать рэп в русских национальных костюмах, не делая это посмешищем русской культуры. К тому же, на языке хореографии, швыряние одной танцовщицы, передача её из рук одного мужчины - танцора в руки другого может символизировать собой идею изнасилования. И это всё принародно, в доме Лариных? Будь жив эмоциональный Пушкин, он непременно вызвал бы режиссера этой постановки на дуэль.


Нет, конечно же, сама опера, её музыка, мелодии арий и тексты вот уже полтораста лет остаются те же самыми, то есть, шикарными и неподражаемыми. Красоту музыки Чайковского так же, как красоту пушкинского сюжета, не могли испортить еще ни один дирижёр и никакая режиссура. Пушкин, Чайковский, Онегин – они слишком хорошо нам знакомы, близки нам по крови, чтобы нас могли сбить с панталыку какие-там бутерброды и одностволки. А как хороша была родная нам Татьяна! Пушкин сказал бы, «чистейшей прелести чистейший образец»! Фёдор Достоевский вообще считал, что роман должен был бы называться не «Онегин», а «Татьяна», потому как главная идея пушкинского романа заключалась именно в ней - Татьяне. Наша Анна Нетребко, как она сама о себе говорит - «из Краснодара» - была действительно так хороша, что уже в первом акте польский певец Мариуш Квечень, будучи Онегиным, не удержался и поцеловал Татьяну на прощание, после того как закончил свою холодную, бесстрастную отповедь: «Я вас люблю любовью брата, любовью брата... а может быть еще сильней». В момент этого ехидного онегинского поцелуя, мы с вами, которые «одной крови», с ужасом догадывались: госпожа режиссерша никогда не училась в русской школе и поэтому не знает, как должен вести себя дворянин Онегин, в чьем сердце «есть гордость и прямая честь». В третьем акте Татьяна, как если бы не простившая Онегину его подразнивающего перво-актного поцелуя, как бы в отместку, сама целует Онегина; теперь даже более страстно, нежели когда-то Онегин.
Не в пример берданкам и французским булкам, эти поцелуи корёжат ваше восприятие, вторгаясь в известный вам с детства пушкинский мир как нелепые телодвижения каких-то космических пришельцев из «Звёздных войн». Ну, да бог с ними, поцеловались... Мы, русские, упрямы в своих представлениях о красоте. Можно как бы и не заметить эти дурацкие поцелуи, главное было, не акцентировать их своим вниманием и с этой целью можно было даже прищуриться. Мы всё равно были поглощены музыкой, звучащими голосами (не забыла ли я сказать, что все пели превосходно?) и прекрасной игрой актёров. И главное, мы были очарованы образом самой Татьяны. Может не режиссёр, но мы то с вами знаем, что именно она здесь, в сюжете оперы, главная героиня. Мы с вами сопереживаем «Татьяне», потому что Анна Нетребко не только уникальнейшее сопрано, но и настоящая драматическая актриса. Потому что Аннушка – она и есть «та самая Татьяна». Мы впитали, прочувствовали созданный Аннушкой Татьянин образ, так же, как и сама Нетребко, со школьной скамьи. В одном из интервью, Анна Нетребко признала, что образ Татьяны у неё «в крови» (как и у нас!), что она всю жизнь, со школы, помнит письмо Татьяны наизусть. Возможно, что вы никогда особо и не задумывались, но письмо Татьяны учило всех нас любить. Смелость в выражении своих чувств, открытость и откровенность Татьяны, её чувственность, её вера в любимого, пусть даже иллюзорная, передавались в детстве и нам, школьникам и школьницам, делая наши души чувствующими, сопереживающими и, конечно же, любящими.
Вот уже более ста лет образ страдающей от своей любви Татьяны остаётся для любого русского человека родным и близким. Своей сценической игрой и голосом Анна Нетребко абсолютно вписывается в знакомый нам с детства образ «Татьяны» и потому делается нам настолько родной, настолько «своей», что в момент её «письма» к Онегину вы вдруг замечаете в себе внутреннее восклицание: «Бедная, милая наша... Аннушка!» Но это всё, это ваше сопереживание продолжается пока вы воспринимаете чувствами. Как только начинает включаться сознание, с его досадной привычкой осмысления увиденного (счастлив тот, чьим чувствам сознание вовсе не помеха), вы начинаете различать двойное дно в разыгрываемом на сцене действе. Так происходит при восприятии картины с двоящимся образом, например, образом женщины и одновременно образом отдельной, никуда не присаженной шляпы. Стоит сфокусировать ваше внимание на одних деталях – видится шляпа, акцентируйте вашим вниманием другую деталь: ба, да это же профиль женского лица! Такой деталью, переиначивающей увиденное и услышанное, в режиссуре «Онегина» как раз и являются эти два зеркально повторяющихся поцелуя: сначала Онегина, затем Татьяны. Эти два злосчастных поцелуя размывают привычное вам школьное (русское) восприятие пушкинского сюжета, и вы вдруг понимаете, что за этими поцелуями просматривается стандартное голливудское клише, уже утомившее вас своей навязчивостью, если вы хоть как-то знакомы с американским кино: «I love you» - «I love you too». Всё. Всё кончено. Вся сложная духовная жизнь героев на фоне этих поцелуев перестала восприниматься как таковая. «Женщины» на картине вашего восприятия больше нет, вы видите только её «шляпу». В этот самый момент случившегося вам откровения вы начинаете думать о режиссере- постановщике с неприязнью и откуда-то изнутри, возможно, от Станиславского, прорывается мысленное: «Да-а-а, товарищ не понимает». В нашей Татьяне – Аннушке режиссер видит только «шляпу»! Да, да, ту самую шляпку с вуалью, в которой наша Аннушка красиво, но непонятно зачем, появляется в третьем акте. В этой шляпке наша Аннушка необыкновенно хороша, мир запомнит её именно такой, но эта шляпка еще не есть вся наша «Татьяна». В классическом варианте оперной постановки сгоравший от любви Онегин врывался во внутренние, интимные покои дома Греминых, где заставал Татьяну в Description: http://4.bp.blogspot.com/-Iii5p8CfPdw/Ukw1GVhW6dI/AAAAAAAAMtE/D5th3poiXwE/s1600/met+opera+onegin.jpgнеформальном «домашнем» одеянии, плачущую над его письмом. Нынешний режиссер в сцене расставания Татьяны с Онегиным хотел видеть её в пальто, застёгнутом на все пуговицы (символ холодной отстраненности, «застёгнутости») и более того, спрятанной от Онегина «под вуалью». Такая интерпретация образа противоречит одной главной, можно сказать, классической детали. В действительности, у Пушкина, Онегин в образе «великосветской» Татьяны–княгини в финальной сцене обнаруживает «прежнюю Татьяну». Однако. В этой финальной, красиво и холодно заснеженной сцене режиссер Дебора Уорнер вместо души Пушкинской Татьяны хотела показать нам её «шляпу». Спасибо Аннушке, благодаря её игре и проникновенному голосу, мы то знали, что хотел сказать Пушкин.

Что замечательно во всём этом англо-американском прочтении «Онегина», так это возможность увидеть нас, русских, чужими глазами. «А зачем?» - скажет какой-нибудь не любопытствующий читатель. А чтобы себя понять! Если вы сами себе еще интересны. А себя понять можно только посредством понимания той родной для каждого культуры, которой любой человек является носителем. Надо увидеть себя частью культурного целого. В истории русской культуры роман Пушкина «Евгений Онегин» стал отправной точкой русской литературы. А уж сама русская литература является ничем иным, как той пресловутой «чёрной дырой», из которой взорвалась-произросла вся русская культура. В нас всех сокрыта Татьяна (и в какой-то степени Онегин) тем же самым образом, как во всех немцах есть немножко от Фауста. И уж если черты пушкинской Татьяны просматриваются в любой русской женщине (такими нас делает наша культура), то в Анне Нетребко та же «Татьяна» проявляется самым чистейшим образом, хотя, судя по её собственным высказываниям, это обстоятельство, похоже, сокрыто от её собственного внутреннего взора.


 II. АННУШКА, КОТОРАЯ ЗВАЛАСЬ «ТАТЬЯНОЙ»


23 сентября 2013 года в пресс-центре Метрополитен Оперы, давая интервью перед октябрьской премьерой, Анна Нетребко, сказала, что у неё, Анны Нетребко, за исключением русского языка нет ничего общего с Татьяной. Вот тебе на! Конечно, мне неизвестен контекст, в котором прозвучала это заявление А. Нетребко. Меня на той конференции не было. Однако фраза эта повторяется в столь многих статьях музыкальных критиков, что сомневаться в ней не приходиться. В ответ на подобное заявление, мне остаётся только воскликнуть: «Аннушка, да вы же себя не знаете!» Любому человеку трудно увидеть себя со стороны. Анна Нетребко лишь подтверждает это правило. По-видимому, надо вспомнить школьный учебник, кто такая эта онегинская Татьяна? Вот оно – определение: «Пленительный образ русской женщины: простой, скромной и в тоже время полной большой душевной силы и прелести. Сокровищница красоты, ума, поэтичности, чистоты, душевной целостности, искренности, моральной силы и способности к самоотверженности.» Да, и не забыть классическое: близость Татьяны к народу!


А теперь начнём по пунктам, как учили. Простота и скромность? Да такой простой и скромной суперзвезды, как наша Аннушка, мир еще не знал. Её называют самой большой международной оперной звездой со времён Лучано Павороти, а она откровенно признаётся, что ей еще многому надо учиться, что её верхние ноты не совершены, что они как жизнь, в которой разное намешано. Анна Нетребко говорит, что никогда не написала бы такого откровенного письма как пушкинская Татьяна, а сама открыла на своём блоге отдел писем под рубрикой «Спроси Анну» («Ask Anna») и пишет - отвечает не то что одному какому-то парню Онегину, а всему миру на самые разные вопросы, даже дурацкие, типа, «что вы едите перед представлением?». Да стоит только посмотреть любой из документальных фильмов об Анне, где она бренчит на домашнем фортепиано со словами: «Вот, не получилось из меня пианистки»; ведёт за собой оператора в вестибюль «Мариинки», чтобы показать участок, который она убирала, будучи студенткой консерватории; на улице вдруг предлагает невидимым операторам мороженное: «Будете?»; с гордостью и любовью показывает свой отчий дом в Краснодаре, своего отца; рассказывает о том, как в этом доме и по сей день по случаю её приезда собирается множество друзей... Стоит только посмотреть всё это в интернете и вы поверите в её простоту, искренность и открытость. Иногда, когда мне на глаза попадаются иные ошалевшие от популярности человеческие «звёзды», в голову вдруг приходит пушкинское «её пример – другим наука» в том плане, что многим нашим и не нашим знаменитостям «звездить» надо скромнее, а некоторым, памятуя уровень Аннушкиной звёздности и одновременно человечности, лучше вообще за шторку спрятаться и тихонько там постоять, может до конца дней своих.


В любом фрагменте интернетных видеофильмов, рассказывающих об Анне Нетребко, в её непридуманном образе легко просматриваются черты пушкинской Татьяны: те же самые откровенность и искренность, иначе еще называемые «простотой». Пусть не я вовсе, что даже лучше, а некий музыкальный критик -Scott Barnes - в своей статье «Эпоха Анны» говорит об Анне, как об искренней, откровенной, открытой личности, поразительно талантливом русском сопрано, изменившем мир современной оперы. Говорит о том, что даже интернетный блог Анны Нетребко позволяет говорить об Анне как об очаровательной, полной энтузиазма, великодушной, честной и простой женщине, отвечающей на любые вопросы с большой искренностью и без какой-либо позы. Так это же всё черты пушкинской Татьяны! Что касается такой характеристики Татьяны как «большая душевная сила и прелесть», так я думаю, никто не сомневается, что без достаточной душевной силы и работоспособности невозможно стать не то, что звездой, но и просто солисткой оперы. Как говорит Анна Нетребко, успех у оперной публики нельзя купить никаким пиаром, надо отстаивать себя в каждой своей роли. Самое слабое место в доказываемом мной сходстве Аннушки и Татьяны – это внешность. Татьяна у Пушкина – никак не красавица («никто б не мог её прекрасной назвать...»), тогда как наша Аннушка именно красавица. Но я думаю, эту слабость Аннушке надо простить. Еще наша Аннушка, в отличии от Татьяны, любит всё блестящее, сверкающее, объясняя это тем, что у неё, видите ли, прадедушка был цыганом. Мне кажется, что любовь к «блеску», как и красота, не большой грех. А что касается предков, так и у Пушкина прадед был вовсе не Александром Невским и даже не Емельяном Пугачёвым.


 III. ЗА ЧТО ТАТЬЯНА НЕ В ПОЧЁТЕ...


После премьеры Онегина в печати появилась не одна дюжина статей музыкальных критиков. Суждения американских критиков как раз и дают возможность увидеть уже подмеченную нами в режиссуре спектакля перспективу восприятия пушкинской Татьяны как «шляпы». Ведь за «шляпой», в особенности с вуалью, не видно человека – Татьяны. Скажем, «шляпа» - это жизнь внешняя - жизнь, организованная рационально: рассудком и сознанием. Рассудок всегда ориентирован на социальные нормы, имеющие тенденцию превращаться в конвенциональные клише, в дежурные приветствия, в это самое: «I love you - I love you too». А вот перспектива восприятия не «шляпы», а «женщины», точнее, её души, акцентирует в человеке его внутренний, чувственный мир, всегда несколько противоположенный здравому смыслу, рассудку и социальным нормам. По-видимому, «шляпа» - это тот же самый, отделившийся от человека гоголевский «Нос», который символизирует собой социальный статус, а вовсе не самого человека с его душой и живыми чувствами. (Образ «Носа», очевидно, случился моим ассоциациям под впечатлением недавнего просмотра оперы Д. Шостаковича «Нос», по счёту второй постановки нынешнего оперного сезона в Метрополитен-опера.)


Главная особенность американской критики по поводу «Онегина» – это почти единодушное неприятие изображаемых нашей Аннушкой чувств и переживаний её «Татьяны». Простота, скромность, отсутствие всякой внешней эффектности, какая-то тихость в образе Татьяны первого акта оперы вызвала бурю неприятия. Единственный в этом отношении положительный отзыв отдаёт должное образу, созданному Аннушкой в первом акте. Да, действительно, такая видимо и была Татьяна: робкая, застенчивая девушка, едва поднимающая глаза, как заметил критик, «руками не размахивающая, руки её всегда опущены вдоль тела... вообще никакой жестикуляции, не мечущаяся по сцене, а предпочитающая оставаться на одном и том же месте».


В предыдущей постановке «Евгения Онегина» Метрополитеном 2007 года партию Татьяны пела американка Рене Флеминг. При всех её попытках склонить голову набок и опустить глаза, ей не удалось передать такие национальные русские черты как девичья застенчивость. Теперь же, когда Нетребко в роли Татьяны была самая что ни на есть «пушкинская» девушка, критики отозвались неприятием, еще спасибо, что не совсем единодушным, но в любом случае, весьма иллюстративным для понимания разницы между русской и американской культурой. Если Ленский и Ольга кажутся американским критикам правдоподобными образами, то Татьяна и Онегин, по некоторым отзывам, лишь декларируют переживаемые ими чувства. Так это ж потому, что Ольга в своей внешней привлекательности всё равно, что любая хорошенькая героиня американского кино, вспомнить хотя бы героиню в фильме «Унесенные ветром». Хорошенькие, флиртующие девушки во всём мире одинаковы и потому для любого восприятия этот тип юной героини всегда будет оставаться правдоподобным. Наша Татьяна с богатством её чувственной (не сексуальной, а именно чувственной) жизни остаётся Западу непонятной. Не случайно критики, не скрывая своего раздражения, пишут, что в первом акте «Нетребко играла неловкую, неуклюжую девочку, в муках преодолевающую свою первую влюбленность и следующую за Онегиным как немой щенок...». То, что Татьяна «застенчиво и робко смотрит в глаза Онегину», с перспективы американской культуры почти однозначно получает своё «неодобрямс». Пишут о «замороженной и нервной» Татьяне первого акта. Созданный Нетребко образ покорной, робкой, тихой Татьяны раздраконил современных феминисток, вызывая их злую иронию. «Неуклюжая, неловкая девочка в муках своей первой любви... Письмо её неблагоразумно, опрометчиво, неосмотрительно... можно сказать, глупо. Юная книжная мечтательница, которая импульсивно влюбляется в Онегина. Вообще, зритель недоумевает, почему бы Татьяне и Ленскому не обратить внимание друг на друга, столь они близки по своему психологическому складу. Татьяна выглядит слишком непосредственной и бесцельной».


Вообще-то подмеченная и осуждаемая в образе Аннушкиной Татьяны погруженность в себя, внутренняя созерцательность (интроспективность) есть необходимое условие жизни чувств. Без внутренней созерцательности в человеке не может состояться никакой духовной эволюции, потому как духовная эволюция – это всегда внутри... а не на шляпе.


Когда Пушкин изначально в своём романе говорит о том, что Онегин «и жить торопиться и чувствовать спешит», то за этим его замечанием стоит признание того, что жизнь немыслима без чувств. Чувства любви зарождаются в человеке как роза из бутона. Пока девочка – всё еще не роза, а бутон, она скромна, стыдлива, застенчива. Все её чувства еще скрыты внутри и должны согласно возрасту и врожденному темпераменту развернуться. Если с малолетнего возраста воспитывать в девочке чирлидера (таким анг. слово cheerleader вошло в русский язык), потряхивающего бёдрами просто по той причине, что на неё смотрят, без всякой для неё возможности самой успеть всмотреться внутрь своих чувств, - то из девочки может получиться Мэрелин Монро с её суисаидальным концом, или Бритни Спирс с её нервными срывами. Если красота воспринимается женщиной как её единственный главный и чисто внешний атрибут, у неё нет даже надежды на приобретение глубокого душевного мира и спокойствия ни в каком отдаленном будущем. Об этом знал уже Пушкин. Поэтому он и противопоставил «чирлидерную» Ольгу – тихой и незаметной Татьяне. Иллюстративной в американской критике, в плане понимания разницы наших культур, становится принятие Ольги и неприятие Татьяны. Ольга – понятна и потому принимается безоговорочно, Татьяна раздражает своей манерой поведения, сначала своей тихой задумчивостью, а в сцене письма - уже своей страстностью. Некоторым критикам кажется, что Аннушкина «Татьяна» в конце своего «письма» даже чересчур страстная, что «противоречит естественной правдоподобности всего режиссерского замысла». Последнее в переводе на русский означает: чувственность Аннушкиной «Татьяны» выходит за пределы американских представлений о чувственности.


Особенно меня веселит критический феминизм. Образ Татьяны, с позиций феминизма, говорит о мучающей её застенчивости, охватившем её ужасе, боязни собственных чувств - как если бы любовь была самым большим несчастьем Татьяны. Онегин в момент объяснения с Татьяной воспринимается как хищник… его поцелуй «зловещ и губителен». Вообще Онегин – презренный герой. Мальчишеская неразумность - в начале действия, стыд - в конце оперы, когда этот «раннее уравновешенный, контролирующий свои чувства человек умоляет Татьяну, стоя на коленях». Позорище Онегина для критиков состоит в том, что Онегин теряет контроль над своими эмоциями. Учтите, читатель, что эта потеря контроля над своими эмоциями - самое большое несчастье из тех, которые могут случиться с русским эмигрантом в Америке. Обнаружение своих эмоций в американской рациональной культуре абсолютно недопустимо. С позиций рационализма американских критиков, сцена «Письма Татьяны» и финальный дуэт «разочаровывающе типичны»... «актёрская игра одномерна»... «молодость, невинность и внезапное погружение в эмоции позорны»... «сцена письма не тронула сердце зрителя»… «всё скучно, вместо того, чтобы трогать душу»... «портрет застенчивой Татьяны примитивен»... «у неё пустой взгляд»… и в целом, «Татьяна - карикатура традиционной женственности». В момент письма Татьяны к Онегину, по мнению феминисток, Татьяна инстинктивно знает: то, что она делает, смешно и напрасно. Опять же, радуются феминистки, с этого момента Татьяна становится холоднее и мудрее. (В рациональной культуре так безопаснее – В.К.) Татьяна не лишена эмоций, но она лучше их контролирует (торжествуют феминистки), нежели мужские персонажи, мучающиеся чувствами: Гремин – ищущий любви щенок, Ленский – сплошная ревность, Онегин – флиртующий психопат, превратившийся в печального алкоголика. Финальный поцелуй Татьяны, по мнению феминисток, оказывается, символизирует собой смерть патриархата.
Не знаю, как вам, а мне это показалось даже смешнее чем наши школьные сочинения.


 IV. АННУШКА И БЕЛИНСКИЙ


В одном из интервью Анна Нетребко призналась, что играть Татьяну ей было не просто, потому как поведение Татьяны отличается от поведения современных женщин. Анна откровенно признала, что современная женщина вероятнее всего имела бы отношения с Онегиным после того, как он наконец-то заявил ей о своей любви. Возвращаясь позднее к этой теме, Анна призналась, что после этого своего высказывания она получила рассерженные письма: «Что я имела ввиду, так это то, что в наше время было очень трудно отказаться от своей любви. Кто будет с этим спорить? Если у вас такие сильные чувства, всегда есть возможность быть вместе.»


Общее отношение Анны Нетребко к взаимоотношениям Татьяны и Онегина проясняются при знакомстве с её коротким ответом на этот вопрос в интернетном блоге «Спроси Анну» («Ask Anna»). Примечательно, что этот умненький вопрос задал наш человек с красивым именем «Даша Денисова»: «Как вы описали бы отношения Татьяны Лариной и Евгения Онегина? Могла ли эта история иметь счастливый конец?» На что Анна Нетребко ответила: «Я не знаю, может быть... наверно в наше время всё было бы иначе. Я, как современная женщина, вообще с трудом понимаю Татьяну. Я сделала бы всё абсолютно наоборот. Письма я бы не стала писать. Потому что вообще очень трудно понять, как может молодая девушка решиться на такой шаг, написать такое откровенное письмо? Мне кажется сейчас, в наше время, этого никто не делает. Наверно в более зрелом возрасте... если бы современная женщина встретила Онегина, если бы она всё же его еще любила, наверно она бы не стала его отталкивать. Но тогда это был 19 век и были совершенно другие приоритеты в жизни. «Я другому отдана и буду век ему верна». И всё. И это был закон жизни. Иначе быть не могло. Поэтому я думаю, что нет, счастливого конца нет и не было, и не может быть. Поэтому эта история такая необычная и привлекательная для нас.»
Мнение Анны Нетребко о том, что современная женщина ответила бы чувством на внезапно вспыхнувшую любовь Онегина, на удивление, совпадает со взглядами самого известного русского литературного критика 19 века – Виссариона Белинского. Того самого, который, как вы помните, назвал роман «Евгений Онегин» энциклопедией русской жизни. Белинский: «Птица любит волю; страсть есть поэзия и цвет жизни, но что же в страстях, если у сердца не будет воли?» Этим самым Белинский говорит женщине: «Любите? Тогда летите к нему, если такова воля вашего сердца.»
Если в понимании свободы любви Виссарион Белинский близок нашей Аннушке, то в понимании им финальной сцены тот же Белинский близок октябрьским критикам: «Речь Татьяны начинается упрёком, в котором высказывается желание мести за оскорблённое самолюбие»:


Онегин, помните ль тот час,
Когда в саду, в аллее, нас
Судьба свела, и так смиренно
Урок ваш выслушала я?
Сегодня очередь моя.

Вот и американская критика, как если бы она была вся феминистская, радуется как будто бы «отмщению» за пережитый в юности позор Татьяны! Наш Белинский и американский феминизм одинаково требуют реванша. «Социальный успех Татьяны – лучшая месть», - считают феминистки. Сюжет оперы, в понимании критиков, сводится к тому, что сначала Он отвергает Её, а потом Она, уже научившаяся владеть чувствами, отвергает Его. И всё это – перед публикой, перед лицом общественного мнения – вот где самый ужас как для американских критиков, так и для нашего (!) Белинского. Существующий в американской культуре акцент на конвенционально допустимом и недопустимом уравнивает, с позиций американской ментальности, положение Татьяны в финальной сцене с положением президента Клинтона в момент его публичного любовного скандала: «Личная жизнь Татьяны, по причине её публичности, поставлена на кон в заключительный момент оперы – её объяснения с Онегиным, когда Татьяна борется со своими чувствами и настойчивостью Онегина». Конечно же, самое важное – это выглядеть прилично на публике! То есть, то, как на вас сидит ваша шляпа, оказывается более важным, нежели искренность ваших чувств.


Да... Вот и Белинский считал, что Татьяну от соединения с Онегиным удержала боязнь общественного мнения: «тщеславие добродетелью, под которую замаскирована рабская боязнь общественного мнения». А может быть наша Аннушка права в том, что перед любящими сердцами нет преград? Лишь бы шляпка на головке хорошо сидела. Трафаретное: «I love you – I love you too» - это есть вершина счастья? И единственная преграда этому «счастью» - общественное мнение? Белинский (от лукавого): «Женщина не может презирать общественное мнение, но может им жертвовать скромно, без фраз, без самохвальства, понимая всю великость своей жертвы, всю тягость проклятия, которое она берёт на себя, повинуясь другому высшему закону – закону своей натуры, а её натура – любовь и самоотвержение...» Да вы только вчитайтесь в этот макиавеллизм! Ах, подлец - таки был этот разночинец Белинский из наших школьных учебников. Однако прочтём Белинского далее, по причине важности его комментариев - в отношении финальных слов Татьяны - для наших последующих рассуждений.


Я вас люблю (к чему лукавить?),
Но я другому отдана,
И буду век ему верна.

Белинский: «Вот истинная гордость женской добродетели! Но я другому отдана, именно отдана, а не отдалась! Вечная верность – кому и в чём? Верность таким отношения, которые составляют профанацию чувства и чистоты женственности, потому что некоторые отношения, не освящаемые любовию, в высшей степени безнравственны...» Конечно, может показаться, как показалось Аннушке, что Белинский смотрит «в корень» и видит искреннюю женскую душу с её жаждой любви. Нет, нет, Белинский так же, как и американские критики, видит в женщине только «шляпку» и в этом нам позволяет убедиться товарищ Фёдор Достоевский.
 

 V. ДОСТОЕВСКИЙ ПРОТИВ БЕЛИНСКОГО, РЕЖИССЁРА И КРИТИКОВ

 

Достоевский о Татьяне: «Кстати, кто сказал, что светская, придворная жизнь тлетворно коснулась ее души и что именно сан светской дамы и новые светские понятия были отчасти причиной отказа ее Онегину?» Конечно же, Достоевский намекал на точку зрения Белинского. А мне упрямо кажется, что этот самый намёк распространяется на режиссера и американских авторов, пишущих об октябрьской премьере оперы. Теперешним критикам, с позиций их рациональности, исключающей чувственность и эмоциональность, очень даже симпатично, что Татьяна научилась владеть своими чувствами и подчинять их общепринятым правилам поведения. Татьяна как будто бы разумом преодолела свои чувства. Нет, слишком упрощенно. Неужели вы думаете, что Пушкин, описывая глубокие чувства Татьяны в её письме, только что и хотел показать, так это их незначительность для человеческого рассудка? В теперешних статьях американских критиков эта идея отрицания чувств, их ничтожности, ошибочности их изъявления Татьяной просматривается повсеместно.

 Своей крайности эта позиция достигает в отзывах феминисток: «Татьяна книжная, но явно тупая и ограниченная, немедленно выходит из оцепенения и апатии, влюбляясь в Онегина, неосторожно пишет ему страстное письмо, а тот презрительно отвергает её... В конце оперы уже она, так же «презрительно» отвергает Онегина, заставив его горько размышлять о превратностях судьбы». Вообще весь успех Татьяны, с позиций режиссера и критиков, в том, что она, якобы, научается властвовать своими чувствами, как то ей вначале советовал Онегин: «Учитесь властвовать собой…» Так что же, для Пушкина чувства были так же не важны, как и для американских критиков? На этот вопрос Пушкин отвечает словами Онегина:

Я думал вольность и покой
Замена счастью,
Боже мой, как я ошибся,
Как наказан…

«Чувства» во времена Пушкина иначе назывались «страстями». Говоря о беседах Онегина и Ленского, Пушкин акцентирует: «Но чаще занимали страсти умы пустынников моих...» Пушкину была хорошо известна книга писательницы Жермены де Сталь «О влиянии страстей на счастье людей и народов». «В ней говорилось о двойственности страстей, которые дают человеку ощущение полноты жизни и одновременно разрушают счастье. Поэтому «полная нравственная независимость есть порабощение страстей». Отсюда противопоставление счастья и независимости, понимание «вольности и покоя» как замены «счастью» сложились у Онегина не без влияния книги мадам де Сталь и её теории страстей. Часто говорят о подражании Пушкина западным литературным образцам. Западную литературу выстроена на католико-протестантcком коде. Превалированию Логоса, Рассудка и Причинности, закодированных в культуре западного христианства, Пушкин противопоставляет акцент, поставленный православием на чувственном, внутреннем ощущении божества. Веками решаемый христианством вопрос о противопоставленности свободной воли человека и божественной предопределенности Пушкин решает в православной традиции. Пушкинский Онегин, повторимся, «и жить торопится, и чувствовать спешит». «Жить», с точки зрения Пушкина (и православия), значит «чувствовать». Чем Пушкин и Аннушка наделили Татьяну, так это умением чувствовать. Наша Аннушка и продемонстрировала в образе Татьяны именно «чувства», вызвав раздражение разучившихся чувствовать западных критиков.

Пушкинского «Онегина» разгадал Достоевский: «Татьяна: это тип твердый, стоящий твердо на своей почве. Она глубже Онегина и, конечно, умнее его. Она уже одним благородным инстинктом своим предчувствует, где и в чем правда, что и выразилось в финале поэмы. Может быть, Пушкин даже лучше бы сделал, если бы назвал свою поэму именем Татьяны, а не Онегина, ибо бесспорно она главная героиня поэмы. Это положительный тип, а не отрицательный, это тип положительной красоты, это апофеоз русской женщины, и ей предназначил поэт высказать мысль поэмы в знаменитой сцене последней встречи Татьяны с Онегиным.» Те же самые заключительные слова Татьяны, над которыми насмешничал Белинский, были названы Достоевским истинным апофеозом романа:

Но я другому отдана,
И буду век ему верна.

Достоевский: «Высказала она это именно как русская женщина, в этом ее апофеоза. Она высказывает правду поэмы. О, я ни слова не скажу про ее религиозные убеждения, про взгляд на таинство брака - нет, этого я не коснусь. Но что же: потому ли она отказалась идти за ним, несмотря на то, что сама же сказала ему: "Я вас люблю", потому ли, что она, "как русская женщина" (а не южная или не французская какая-нибудь), не способна на смелый шаг, не в силах порвать свои путы, не в силах пожертвовать обаянием почестей, богатства, светского своего значения, условиями добродетели? Нет, русская женщина смела. Русская женщина смело пойдет за тем, во что поверит, и она доказала это. Но она "другому отдана и будет век ему верна". Кому же, чему же верна? Каким это обязанностям? Этому-то старику генералу, которого она не может же любить, потому что любит Онегина, и за которого вышла потому только, что ее "с слезами заклинаний молила мать", а в обиженной, израненной душе ее было тогда лишь отчаяние и никакой надежды, никакого просвета? Да, верна этому генералу, ее мужу, честному человеку, ее любящему, ее уважающему и ею гордящемуся. Пусть ее "молила мать", но ведь она, а не кто другая, дала согласие, она ведь, она сама поклялась ему быть честною женой его. Пусть она вышла за него с отчаяния, но теперь он ее муж, измена ее покроет его позором, стыдом и убьет его. А разве может человек основать свое счастье на несчастье другого? Счастье не в одних только наслаждениях любви, а и в высшей гармонии духа. Чем успокоить дух, если назади стоит нечестный, безжалостный, бесчеловечный поступок? Ей бежать из-за того только, что тут мое счастье? Ни какое же может быть счастье, если оно основано на чужом несчастий?»

Достоевский сознательно ни слова не сказал о религиозных убеждениях Татьяны, стараясь, однако же переложить идеи того же христианства на язык светской, художественной психологии, лишенной какой-либо евангельской окрашенности. Время было такое, религия теряла свой авторитет, бог казался всё более мёртвым (Ницше) и герой того же Достоевского, Иван Карамазов, изумлялся примерно так: «Что же это? Если бога нет, то всё дозволено?» Идея бога утрачивала свою реальность, а Достоевский видел апофеоз русской женщины во фразе: «Но я другому отдана, и буду век ему верна.» Ведь если «отдана», то не ей самой это сделано, а кем-то? Именно в этой фразе ярче всего обнаруживает себя христианская по своей сути мысль: свобода человеческой воли находится в зависимости от воли бога, распоряжающегося человеческими судьбами.

Разночинец Белинский, будучи не в меньшей, а даже в большей степени провозвестником атеистического модернизма нежели сам Ницше (в этом причина сходства его взглядов со взглядами современных критиков), видел человеческую силу воли абсолютно свободной от каких-либо божественных провидений. Потому для Белинского глагол «отдалась» (сама), а не «отдана» (кем-то), означает событие более близкое к реальности. Естественно и адекватно для нашего времени звучит и мнение Анны Нетребко, полагающей, что человек в своих решениях руководствуется исключительно своими желаниями, такими как: «быть или не быть с Онегиным». Действительно, современный человек уже не ощущает своей зависимости от чьей-то еще воли кроме своей собственной. А. Нетребко имеет преимущество перед американскими критиками в том, что видит во фразе: «Я другому отдана и буду век ему верна» выражение ментальности пушкинской эпохи. Американские авторы обсуждаемых здесь октябрьских статей судят о событиях, развивающихся в опере, исключительно с современных, зачастую однозначно феминистских позиций. Ирония истории в том, что никакая эпоха не бывает абсолютна права в своём понимании человека. И уж тем более эпоха феминизма. Истина о человеке неизменно ускользает от человеческого разумения. Каждая эпоха думает: «Всё, уж теперь-то мы разобрались сами с собой», но наступает другая эпоха и достижения предыдущей эпохи в понимании человека кажутся смехотворными. Однако почему-то такие вещи как пушкинский «Онегин» никогда не утрачивают своей актуальности. Почему? Поэты своим творческим воображением касаются матричных для человеческого сознания основ. Генетической матрицей для западной культуры является христианство. В «Онегине» Пушкин решает именно христианскую дилемму соотношения свободы человеческой воли и божественного провидения. Эта тема звучит в оперном тексте непосредственно из уст вначале Татьяны, затем и Онегина.

Татьяна (1-ый акт):
Другой!.. Нет, никому на свете
Не отдала бы сердца я!
То в вышнем суждено совете,
То воля неба: я твоя!
Вся жизнь моя была залогом
Свиданья верного с тобой;
Я знаю, ты мне послан богом,
До гроба ты хранитель мой!

Онегин (3-ий акт):
О, не гони! Меня ты любишь,
И не оставлю я тебя;
Ты жизнь свою напрасно сгубишь...
То воля неба: ты моя!
Вся жизнь твоя была залогом
Соединения со мной,
И знай: тебе я послан богом,
До гроба я хранитель твой!


 VI. СВОБОДА ВОЛИ И БОЖЕСТВЕННАЯ ПРЕДОПРЕДЕЛЁННОСТЬ

Оба, Татьяна и Онегин, зеркально- симметрично говорят о «воле неба» и о том, что один послан другому «богом». Ага, а мы то в школе считали, что Пушкин был чуть ли не атеистом! Особенно те из нас, кто удосужился читать пушкинскую «Гавриилиаду». А Пушкин и был атеистом, но только с точки зрения верующих в бога буквально, как в исторический факт. Помимо буквального, существует еще метафорическое понимание бога. В этом случае события, описываемые библией понимаются как миф с исключительно содержательной внутренней матричной структурой, наполненной глубочайшим метафорическим смыслом. На осмысление матричных идей, завуалированных метафорами, у человечества уходят тысячелетия. При этом уже аксиомой стало понимание того, что главной темой любой религии является соотношение сознания как части человеческой психики - ко всему тому, остальному, что это сознание превышает и выглядит по отношению к сознанию целым, единым и неделимым, а значит, божественным. Если вдуматься, то можно заметить, что свобода воли и божественная предопределенность как раз и соотносятся между собой как часть и целое.

Та идея, что воля человека пронизана волей бога, в православии трансформировалась в понятие «богочеловека». Человек находит себя, своё полное и окончательное определение в своём личном единстве с божеством. Нравственная необходимость перестаёт быть неволей, а свобода перестаёт быть произволом. Здесь надо представлять себе нашу Татьяну 3-го акта: «Сидит спокойна и вольна»! В православии преодолевается противоположение абсолютности божьей воли и нравственного самоопределения человека, еще не соединенного с божеством. Всё зависит от бога и нечто зависит от человека. В православии, а вслед за ним и у Пушкина, нет пренебрежения к человеческим чувствам, исходя уже из того, что сам православный Христос символизирует собой любовь. Представления о боге как о судье, Логосе и Разуме исторически достались западному христианству. Из этого христианского гена проистекает весь рационализм западной культуры.

Пушкин решил дилемму соотношения свободы человеческой воли и воли божьей согласно православной традиции. Истолковывая Пушкина, Достоевский сумел изложить суть православного понимания дилеммы соотношения свободы воли и божественной определенности светским, хотя и художественным (всё еще не понятийным) языком: «Не вне тебя правда, а в тебе самом; найди себя в себе, подчини себя себе, овладей собой, и узришь правду. Не в вещах эта правда, не вне тебя и не за морем где-нибудь, а прежде всего в твоем собственном труде над собою. Победишь себя, усмиришь себя - и станешь свободен, как никогда и не воображал себе, и начнешь великое дело, и других свободными сделаешь, и узришь счастье, ибо наполнится жизнь твоя, и поймешь, наконец, народ свой и святую правду его.» Вот и пушкинская Татьяна в третьем акте свободна и самодостаточна.
 
 VII. ЛЮБОВЬ КАК СМЕРТЬ В ХРИСТИАНСКОМ ЦИКЛЕ: ЖИЗНЬ - СМЕРТЬ - ВОЗРОЖДЕНИЕ

От критики не ускользнул параллелизм между образами Татьяны и Онегина. Другое дело, насколько глубоко и в каких именно измерениях этот параллелизм был увиден. Все однозначно заметили лишь внешний, «шляпочный» параллелизм: сначала влюбляется Татьяна, а Онегин отвергает её с презрением; затем влюбляется Онегин, а Татьяна с тем же презрением его отвергает. Стоило бы Пушкину гусиные перья ломать ради таких тривиальностей! Ни один критик не дошёл до глубины, позволяющий увидеть параллелизм не шляп, а параллелизм духовной эволюции. Пушкин и в этом аспекте, опять же, коснулся христианской матрицы. Согласно христианскому мифу, для того, чтобы духовное возрождение состоялось, необходимо умереть, например, быть распятым. Вот она - любовь как духовная смерть, на которую наши герои идут сознательно допуская: «пускай погибну я». Письмо Татьяны – это же смерть на кресте любви, а критики ехидно удивляются: «Письмо звучало, как если бы это была самая значительная сцена в опере». Да-аа, оно так и было у Пушкина, и у Чайковского – кульминацией! В христианском мифе смерть на кресте – тоже центральное событие истории. Вся человеческая история после этого события разделилась на «историю до распятия» и «историю после распятия».


Татьяна:
Пускай погибну я, но прежде
Я в ослепительной надежде
Блаженство темное зову,
Я негу жизни узнаю!
Я пью волшебный яд желаний,
Меня преследуют мечты..
Онегин:
Увы, сомненья нет, — влюблен я;
Влюблен, как мальчик, полный страсти юной!
Пускай погибну я, но прежде
Я в ослепительной надежде
Вкушу волшебный яд желаний,
Упьюсь несбыточной мечтой!

Распятие в христианском мифе к тому же сопровождается глумлением. Так же у Пушкина.

Татьяна в 1-ом акте:
О боже, как обидно и как больно!
О боже мой, как я несчастна,
Как я жалка!

Онегин в финальной сцене:
Позор!... Тоска!
О, жалкий жребий мой!

Любая духовная смерть (в нашем случае, смерть от неразделенной любви) сопровождается уединением и отшельничеством. Христос ушёл в пустыню и провёл там сорок дней. Татьяна уединилась в библиотеке дома Онегина. Сам Онегин целую зиму не появлялся в свете, уединившись в какой-то библиотеке, наверное, в библиотеке Салтыкова-Щедрина. Шутка. В то время как Христос в пустыне испытывался дьяволом, оба наших героя самозабвенно читали, будучи наедине с самим собой! И это не случайно. Бог в православии узревается изнутри собственных чувств! В цикле: жизнь, смерть, возрождение - сокрыта идея религиозного обращения, иначе говоря, идея духовной эволюции, идея трансформации сознания, перестающего считать себя демиургом и научающего осознавать себя частью от целого, всегда считающегося божественным. В Онегине Пушкин показал значение чувств человека для его духовного развития.

Научиться понимать Татьяну финальной сцены оперы можно только в свете описанной Пушкиным духовной эволюции Татьяны. Заодно можно начать понимать и восторг Достоевского от слов Татьяны: «Но я другому отдана и буду век ему верна.» Татьяна «отдана» Гремину божественным предопределением и она приняла свою судьбу! (К сожалению, я не могу здесь углубиться в психологическое объяснение того, почему принятие судьбы целительнее для души, нежели следование своим страстям). Да, в конце третьего акта Татьяна не только по-прежнему любит Онегина, она любит его даже больше. Татьяна выросла духовно в состоянии своей любви к Онегину – вот что сказал Пушкин, хотел он этого или не хотел. К тому же, Татьяна спасла Онегина тем, что своим совершенством вызвала любовь в нём, на тот момент погибающем от тоски. В конце финальной сцены, умирая от любви и позора, подобно Татьяне первого акта оперы, Онегин в состоянии этой своей духовной «смерти» вступает на путь духовной трансформации, сказать иначе, на путь религиозного обращения, путь – уже пройденный Татьяной.

Любовь придумана природой не только в целях размножения, но и в целях нашей духовной эволюции. От природы, как известно, нельзя закрыть дверь, в этом случае она всё равно войдет через окно. Любовь – эволюционно важная штука. А вы думали, что любовь дана человеку, чтобы красивые шляпки носить? Главный урок, преподнесенный современному человеку пушкинской оперой «Онегин», сводится к тому, что как Татьяне, так и современному человеку нельзя разводиться с супругом без того, чтобы не погубить себя самого, не разрушить духовную целостность своей души. Татьяна это понимала и не хотела губить свою душу, потому Пушкин и не бросил её в объятия Онегину. Вот Лев Толстой позднее бросил замужнюю Анну Каренину в объятия Вронского, но потом сам её же и под паровоз бросил. Жаль, что в той английской школе, в которой училась режиссер-постановщик оперы «Евгений Онегин», всего этого не проходили и «Анну Каренину» не читали, иначе Дебора Уорнер не позволила бы нашей Аннушке целоваться в финальной сцене.

 VIII. ПРОРОЧЕСТВО ДОСТОЕВСКОГО


Эволюция рассудка инициируется проживаемыми человеком чувствами, эмоциями. Без чувственной жизни души, человеку и его цивилизации грозит исчезновение. В ходе эволюции западной культуры в направлении рассудочном и интеллектуальном, подлинно глубокие чувства, эмоциональные переживания оказались изжитыми, почти исчезнувшими. Русское искусство, с его православной обращенностью к душе человека, способно оказаться живительной водой для западной цивилизации. В необычайной для наших дней популярности русского искусства и в особенности русской музыки, русского оперного искусства я вижу свершение пророчеств Федора Достоевского:
«Да, назначение русского человека есть бесспорно всеевропейское и всемирное. Стать настоящим русским, стать вполне русским, может быть, и значит только (в конце концов, это подчеркните) стать братом всех людей, всечеловеком, если хотите. О, все это славянофильство и западничество наше есть одно только великое у нас недоразумение, хотя исторически и необходимое. Для настоящего русского Европа и удел всего великого арийского племени так же дороги, как и сама Россия, как и удел своей родной земли, потому что наш удел и есть всемирность, и не мечом приобретенная, а силой братства и братского стремления нашего к воссоединению людей.
И впоследствии, я верю в это, мы, то есть, конечно, не мы, а будущие грядущие русские люди поймут уже все до единого, что стать настоящим русским и будет именно значить: стремиться внести примирение в европейские противоречия уже окончательно, указать исход европейской тоске в своей русской душе, всечеловечной и всесоединяющей, вместить в нее с братскою любовию всех наших братьев, а в конце концов, может быть, и изречь окончательное слово великой, общей гармонии, братского окончательного согласия всех племен по Христову евангельскому закону!
Главное, все это покажется самонадеянным: "это нам-то, дескать, нашей-то нищей, нашей-то грубой земле такой удел? Это нам-то предназначено в человечестве высказать новое слово?" Что же, разве я про экономическую славу говорю, про славу меча или науки? Я говорю лишь о братстве людей и о том, что ко всемирному, всечеловечески-братскому единению сердце русское, может быть, изо всех народов наиболее предназначено, вижу следы сего в нашей истории, в наших даровитых людях, в художественном гении Пушкина.»


Газета «Русский Мир», 2013 год, Сиэтл.