ОБ АВТОРЕ

 

Моё детство прошло на Дальнем Востоке Советского Союза, на севере Амурской области. Таёжный посёлок назывался Огоджа, что по-местному, на языке аборигенов, означало «солнечная долина».

Смыслом существования посёлка была тепловая угольная электростанция, снабжавшая примыкающий золотопромышленный район электроэнергией. На крыше электростанции можно было увидеть дату построения: 1954. Годом раннее, в 1953 году, умер Сталин, а так как электростанция была построена силами заключенных, то после смерти Сталина лагерь распустили. Те заключенные (из выживших), которым ехать было некуда, остались жить в посёлке. Остались жить там, где раннее служили, и многие конвоиры. Получилось так, что в посёлке моего детства проживали бок о бок заключенные и их конвоиры. Примечательно было то, что никто не вспоминал лагерные времена ни худом, ни добром. Иногда, правда, взрослые проговаривались. На востоке посёлка начали строить дома прямо на костях лагерного кладбища. Люди поражались только тому, что костей было слишком много. «Чьи это кости?» - спрашивала я.

- Заключенных.

- Немцев?

- Нет, русских.

- Почему русских?

Дальше этого мои расспросы никуда не вели.

«Кто прошлое помянет, тому глаз вон» - эта народная мудрость соблюдалась жителями Огоджи неукоснительно, хотя глаза никто никому не выбивал. В пост-гулаговской Огодже моего детства люди были удивительно добрыми, преступности не было вообще. Я восхитилась этой человеческой мудростью много позднее, доосмыслив своё происхождение уже в эпоху «перестройки». По большому счёту, человек добр изнутри своего сердца, какая бы политическая система его не окружала.

Мир является нам лишь как ход изменений, происходящих в нас самих... мы познаём не своё настоящее, неуловимое, а своё прошедшее»


(А.А.Потебня, «Из записок по теории словесности»)

Моя Огоджа еще долго аукалась мне в моей исследовательской судьбе. Когда в аспирантуре Ленинградского университета по кафедре археологии мне случилось отдать текст своей предполагаемой диссертации на прочтение моему научному руководителю, тот, потрясенный моим неумением писать, снисходительно сказал: «Вера, я понимаю, что у вас деревенское образование, но мне кажется таких деревень, из которых вышел Ломоносов, уже не осталось.» Надо было знать моего профессора, чтобы прочувствовать остроумие его замечания и не обидеться. К тому же, нельзя обижаться на факты.

С годами я научилась уважать в себе свою собственную психологическую непотопляемость. Когда текст моей диссертации сразу после разговора с профессором высмеяли на заседании кафедры, мой знакомый аспирант сказал: «Я бы в Неве утопился».

Конечно же, вспоминается, что после заседания кафедры я рыдала на плече у подруги, но в своих слезах не утонула, да и мысли такой не было. Судьбой было так уготовано, чтобы быть отвергнутой, и в этом-то и была настоящая удача. Будучи отверженным, человек перестаёт отождествлять себя с определениями, выдаваемыми ему внешней средой: аспирант, доцент, профессор, президент. Когда природа закрывает для вас дверь «в профессора» или «в президенты», то она же открывает для вас окно во что-нибудь еще, хотя бы в небо. Будучи отверженным, оказавшись в глухом лесу или безлюдной пустыне, человек только и находит в себе самом своего внутреннего божественного собеседника. Обычно это случается с людьми «по дороге в Дамаск». Так и мне повезло «прийти в себя». Однако это случилось мне много позже, а тогда я воспринимала всеобщий смех своих коллег как справедливую критику и даже усматривала комплимент в словах одного преподавателя, очевидно думавшего, что идея моего исследования принадлежит не мне, а моему научному руководителю, которому он и пытался сделать комплимент: «Идея диссертации гениальна, только нашему аспиранту её раскрыть не удалось». Подумаешь, «не удалось»... На самом деле, идея-то была не чья-то, а моя, потому как я сама придумала себе тему диссертации. Такие были вольные времена (или такие добрые люди?), что позволяли придумывать самому себе тему диссертаций.

Судьба так распорядилась, что в последующую после критики неделю мне встретилась моя бывшая учительница французского языка – Ирина Николаевна Юматова. Необходимость французского языка я ощутила в первый же год своей стажировки на кафедре археологии. Моей специальностью был палеолит, а все палеолитические типологии и классификации, так же как и множество палеолитических данных, были опубликованы на французском. Я попала в аспирантский класс к «бабушке Ире», абсолютно не зная французского и нисколько того не смущаясь. Сдавать экзамен по французскому мне не было необходимости, к тому моменту я уже сдала свой «немецкий», но Ирина Николаевна предложила мне позаниматься с ней еще и лето, чтобы всё-таки сдать кандидатский минимум по-французскому ближайшей осенью:

- Вы будете чувствовать себя уверенней, если выдержите экзамен.

Экзамен я сдала на «4». Бабушка была членом комиссии, но поблажек мне не было, остальные члены комиссии, как выяснилось после экзамена, не знали, что я её ученица. И вот, спустя несколько лет, теперь, после разгрома своей диссертации я встретила бабушку Иру в корридорах университета.

- Как ваша диссертация?

- Плохо. Прокатили на кафедральном обсуждении.

- Дайте почитать. Я скажу вам, что у вас «плохо».

«Плохо» было всё. При следующей встрече бабушка Ира воскликнула:

«Вера, вы не умеете писать по-русски, у вас стиль плохого переводчика и ваш профессор, кстати он мой быший ученик, был к вам слишком мягок, когда сказал, что ломоносовских деревень не осталось. Нам с вами надо было начинать не с французского, а с русского. Будем заниматься через день у меня дома».

Ирина Николаевна учила меня писать по-русски года полтора, бесплатно, и при этом в конце занятий всякий раз кормила обедами. «Расскажите, - говорила она, - что вы хотите сказать?» Я рассказывала.

Удивительно, -говорила она, - вы ясно мыслите, но не умеете излагать и тем самым противоречите правилу: «кто ясно мыслит, тот ясно излагает». Что ж, теперь напишите то, что вы только что мне сказали».

- Прямо сейчас?

- Да, прямо сейчас, здесь, на моём столе.

Я писала и потом мы вычитывали это вместе:

- Вера, почему вы опять поставили определямое слово после определительного? Так возможно в немецком, но на русском это звучит тяжело.

Диссертацию я защитила успешно. Это была действительная «защита», потому как мне приходилось отстаивать свои взгляды, но я уже умела это делать. Бабушка Ира, конечно же, была на защите. Совсем как добрая фея, белоснежно- седая, с исключительно благородной внешностью, она вызывала всеобщее любопытство своей неизвестностью в археологических кругах.

Профессиональной карьеры я не сделала, всю жизнь оставаясь исследователем «для себя». Ломоносов из меня, действительно, не получился. Теперь, с перспективы времени осмысливаю факт своей несложившейся карьеры как большую удачу. Не карьера определяет судьбу, а желание познавать и учиться, учиться, учиться. До сих пор, несмотря на возраст, чувствую себя девочкой Алисой, откусывающей то с одной, то с другой стороны, пусть не гриба, но яблока познания.