30 СПИМ МЫ ИЛИ НЕ СПИМ ?


Да, я знаю, что об этом писали китайцы
Но теория суха, а древо жизни
Зеленеет в листах…

(«Ткачиха», 2006)

Китайский религиозный философ Чжуан-цзы (*1)описал свой сон, в котором ему снилось, что он был безаботной, летающей бабочкой. После пробуждения Чжуан-цзы размышлял о том, насколько сложно определить: был ли это он, Чжуан-цзы, кто только что видел сон о том, что он был бабочкой, ИЛИ эта бабочка, которой вот только что, в самый момент пробуждения философа, начало сниться, что она превратилась в Чжуан-цзы.

Мне снилось, что я ткачиха
Которая часто бывает мною во сне
Я долго пытался понять - то ли я снюсь ей
То ли это она снится мне

Да, я знаю, что об этом писали китайцы
Но теория суха, а древо жизни
Зеленеет в листах;
Придется проснуться и поехать в Иваново
Проверить, как реально обстоят там дела на местах.
(«Ткачиха»)

Та часть размышлений Чжуан –цзы, что касается вопроса: а не является ли он сам, в этом своем, кажущемся исключительно «земным» существовании ничем иным как «сном», приснившимся бабочке, - еще совсем недавно выглядела для глаз и ума европейца полным абсурдом. Однако в этом, для нас «абсурдном», взгляде Чжуан –цзы на природу своего собственного существования заключается суть восточного мировосприятия. Будда, в буквальном смысле этого санкритского слова, означает ничто иное как «пробудившийся». «Просветление» (достижение божественной мудрости) наступает для восточного человека как результат «пробуждения» от иллюзий и заблуждений этого земного мира. Привычная нам жизнь на «этой стороне», которая кажется западному человеку единственной реальностью, в глазах восточного человека выглядит «сном», иллюзией, майей.

Я долго пытался понять - то ли я снюсь ей
То ли это она снится мне


Поэтическая метафора: «то ли я снюсь ей, то ли это она снится мне», помимо своей соотнесенности с религиозной философией Чжуан-цзы и восточными религиями в целом, возвращает нас к внутренней для поэзии БГ идее «двух сторон» восприятия: «этой» и «той». Исторически, согласно христианской традиции восприятия, для западного человека «этой стороной» является условие, когда «она снится мне». Для восточного человека подлинной «реальностью», то есть, «этой стороной» (но на восточный манер) считается сторона, которая для европейца выглядит «той». Во внутреннем паттерне гребенщиковских поэтических метафор между «этой» и «той» сторонами может располагаться зеркало. Вблизи метафоры «зеркала» Поэт неизменно считает «своей» «эту сторону», которая символизирует осознанную, «дневную» жизнь. В текстах с метафорой «зеркала» с его «той», зазеркальной стороной, непременно звучит стремление отправиться туда, на «ту» сторону, где «боги».

Мы уйдем за дождем,
Разбив зеркала.
......
По другую сторону дня
Мы уйдем
В ту страну, где ветер
Вернет нам глаза;
(«Апокриф», 1976)

Другой метафорой для выражения идеи «этой стороны» дневного сознания и «той» стороны, которая в глазах западного человека рассматривается как «по-ту-сторонняя», а значит, мистически-нереальная, является метафора погружения в темноту (см.«Дети подземелья»), в воду, в смерть.

Вблизи метафоры «зеркала» Поэт никогда не предлагает отказаться от условия «реальности» нашего сна о бабочке, от «этой стороны», где существует наше «Я», столь привычно «реальное» для западного человека. Вблизи метафоры «зеркала» непременно звучит призыв признать "ту сторону" за реальность, равную по значению «этой стороне». Поэт указывает на существование «той стороны», показывая, что «та» и «эта» стороны одинаково значимы для восприятия человеком самого себя. Однако «эта» сторона всегда остается «реальной» для западного человека; жизнью, в которой человек руководствуется своим «Я» и свои сознанием.

А вот идея, стоящая за метафорой «сна» и «спать», меняется в зависимости от того, с какой стороны: западной или восточной смотрит на нее Поэт. Метафора «сна» другая, нежели метафора «той стороны зеркального стекла», и поэтому возможности у метафоры «сна» и «спать» тоже другие, более гибкие для выражения той же самой идеи, что стоит за метафорой "зеркала": идеи «двух сторон» восприятия. Вблизи метафоры «сон», так же как и метафоры: «спать или не спать», предпочтение Поэта по отношению к тому, какую сторону назвать «реальностью», меняется в зависимости от контекста. С «западной» точки зрения, спит тот, кто мертв.

Минус тридцать, если диктор не врет;
Моя постель холодна, как лед.
Мне не время спать; не время спать.
Здесь может спать только тот, кто мертв;
Вперед. («- 30», 1979 )

В ранних текстах БГ «западное» направление взгляда на «сон» преобладает.

Когда пройдет дождь - тот, что уймет нас,
Когда уйдет тень над моей землей,
Я проснусь здесь; пусть я проснусь здесь,
В долгой траве, рядом с тобой.
(«Когда пройдет боль» 1987 -89)

Удачи тем, кто ищет,
Покоя тем, кто спит.
(«Замок», 1975)

И если не виден клинок, то это не значит,
Что сердца ему не достать;
Пасынки будней, как вам не страшно спать? («Во имя ночи», 1976)

Если кончится дождь,
Куда мы пойдем,
Влюбленные в страх?
С тех пор, как сон о цветах
Стал бесцветной росой
В наших мокрых руках.
(«Если кончится дождь», 1978)

Сегодня мне не хочется спать.
Стакан портвейна, пустая кровать.
Ах, как мне хочется, чтобы я был не здесь.
(«Песня о несостоявшемся отъезде», 1979)

Однако уже в 1982 году появляется однозначно «восточное» толкование метафоры «сна». Те, чье состояние напоминает западному человеку состояние «сна», теперь воспринимаются Поэтом как «просветленные», как говорят на Востоке, «разбуженные», пробудившиеся от сна иллюзий этой нашей западной стороны. Но нам-то, как и Поэту, они, в своей позе лотоса, упрямо кажутся «спящими».

Те, кто ЗНАЕТ, о чем идет речь, Похожи на тех, КТО СПИТ...("Как Движется Лёд")

Поскольку Поэт осведомлен о существовании обеих сторон: «этой» и «той», то согласно его духовному статусу, ему, «пробужденному» знанием «той стороны», как будто бы положено «спать».

По рангу мне положено спать -
Мое тело пляшут качучу. («Народная песня из Паламоса», 2004)

Так нет же, несмотря на свои дневные (осознанные) приверженности буддизму, Поэт никак не хочет расстаться со своим западным (христианским) взглядом на мир и тело его «пляшет качучу» на манер того, как это было свойственно древнегреческому Дионису. (* танец, паттерн) В подтверждение дионисского характера «плясания качучи» незамедлительно появляется метафора алкоголя: "Я пью джин, как будто кухарка". Чуть позднее дионисское начало обнаруживает себя в виде «пастиса».

День в доме дождя
Лед и ПАСТИС (*толк. Словарь)
Если мы не уснем
Нам не спастись ("День в Доме Дождя")

«Нам не спастись, если мы не уснем» - означает жизненно важную необходимость принятие русским человеком «той стороны», глядя с которой эта наша жизнь «здесь», жизнь «на этой стороне» сознания выглядит «бабочкиным сном». Скажем на языке Генона и Тима, жизнь «этой стороны» выглядит всего-лишь «манифестацией Принципа», иллюзорной майей. Чтобы познать Принцип, надо метафорически «уснуть». Если по Канту, то жизнь «этой стороны» является миром феноменов, тогда как мир «ноуменов» «той», божественной стороны, с которой мы соприкасаемся только во сне, всегда остается «вещью в себе». На языке Шопенгауэра, фраза «если мы не уснем», понятая как необходимость «уснуть», означает необходимость принятие во внимание мира как «идеи», точнее, мира как становления мировой «воли». Итак, фраза: «если мы не уснем, нам не спастись» содержит в себе точку отсчета со стороны западного восприятия, потому как «та сторона» где боги, Западом воспринимается как сон. (Если на языке психологии, то «спастись» можно только осознав в себе ту, другую сторону бессознательной психики, которая ассоциируется у человека с богами. ) Однако уже в следующих строках «эта» наша «западная» сторона и жизнь на «этой стороне», вдруг, выглядит «как во сне».

Но здесь как всегда
Здесь как во СНЕ
Деревья знают секрет
А небо меняет цвета
На моей стороне.
("День в Доме Дождя")

Что ж, теперь Поэт (на то он и Поэт) смотрит на нашу «западную» реальность восточными глазами. «Эта», столь любимая нами «сторона», эта наша, кажущаяся такой реальной жизнь, выглядит «как бабочкин сон», как иллюзия, как майя только с точки зрения Востока. (* нельзя ни сказать, что на Западе это же мировосприятие, то есть, мировосприятие с точки зрения «идеи», известно под многими именами, в числе которых такие как Платон и Шопенгауэр)

Вот после каких двойственных, симметричных если не точек отсчета, то скорее перспектив восприятия, Поэт приходит к сделанному им выводу: «Ум никогда не поймет, спим мы или не спим».

Почему у Поэта не «бабочка», а «ткачиха», да еще и с русской окрашенностью образа: «ткачиха из Иванова»? Ведь только в России все ткачихи непременно «из Иванова».

Может быть самым главным ключом, предложенным современному читателю не мной (черепахой Тортиллой), но Поэтом, является ключ к восприятию двойного дна метафор. Поэт осведомлен о том, что о «сне бабочки» уже «писали китайцы», и предлагает нашему восприятию ту же идею, идею двойственности взгляда на человеческую природу, но уже под другой метафорой – метафорой «ткачихи из Иванова». Идея - одна и та же, метафоры - разные. Для нас увидеть «второе дно» метафор как паттерна идей в них, метафорах, сокрытых, все равно что для Буратино найти заветную дверь за нарисованным каминным очагом. Для Буратино, дверь ведет к счастью. Для нас – дверь к пониманию самих себя посредством религиозных метафор. Воспринимает ли кто самого себя как «сон бабочки»? Или эта способность восприятия самого себя сразу в двух измерениях случилась в ныне живущем поколении только Поэту? Допустим, многомерность человеческой психики стала известна юнговской психологии, но только «поэты могут научить многому, ученые – весьма незначительно» (Юнг). Поэтическое пророчество заключается уже в том, что когда-нибудь эта способность к многомерному восприятию человеком самого себя станет общим достоянием человеческой популяции. В отличии от ученого, изъясняющегося понятиями, Поэт меняет наше восприятие с помощью метафор, позволяя нас видеть и ощущать себя в этом мире по-новому. Поэту удается научить всех новому взгляду на мир именно потому, что он, Поэт, говорит в образах, а именно «образы», благодаря их чувственной природе, являются основой человеческого восприятия. Должна ли я говорить, что «чувства» встроены в человеческую физиологию? Чувственные «образы» достигают самой души (читай: бессознательной психики) человека зачастую в обход его ума. Увы, к собственному «уму» каждый должен найти дорогу сам.

«Нам не спастись», если мы не увидим, например, что за нашими желаниями «сильной руки» стоят древние архетипные идеи, принадлежащие «той стороне» сознания. Эти древние идеи подчинения вождю или богу исторически непрерывно выражают себя новыми метафорами: Маркс, Ленин, Сталин, Брежнев, Путин, Дугин.... Куда ж ты, Россия, от самой себя? Ведь это же просто другое болото под новой метафорой. Опять воевать с «врагами» или, все-таки, «с драконами»? Идея у «врагов» и «драконов» - одна, метафорические обличья – разные.

«Бабочка» - символ жизни и в отношении самого человека – символ человеческой души. Психологи бы сказали, «бабочка» - символ психического Центра (самости) (F. Boa, “The Way of the Dream. Conversations on Jungian dream interpretation with M.-L. von Franz, 1994, p. 30). Крылья бабочки в полете мерцают так же, как в глубине человека мерцает его душа.

Почему не «бабочка», а «ткачиха»? (*2) «Ткачиха» и «ткачество» в целом символизируют собой женское начало. «Ткачество» сиволизирует собой женскую роль в существовании этого мира. «Ткачество» есть рождение нового путем «сплетения» в одно всего того, что в этом мире существует изначально, доставшись нам от наших предков. «Ткачество», по отношению к миру и человеку, есть приведение в особый порядок естественные природные элементы. В Индии, пишет М.-Л. фон Франц, ребенок рассматривается как перерожденная душа, и нити, создающие ткань нового человека, являются кармой поколений. (“The Feminine in a Fairy Tales”,р.48 ) У Платона в его «Тимей» космос вращается как веретено вокруг своей оси внутри женского божества Немезиды. (р.49) Вселенная, получается, создана, как если бы соткана, благодаря женской богини. Вот к каким мифологическим истокам возвращает наше восприятие метафора «ткачихи». И уж если «ткачиха» не откуда-то, а из русского Иванова, так это обстоятельство указывает на то, что не только сам Поэт, но «здесь», на этой стороне» мы все, по своему происхождению, являемся «сном ткачихи», овеществлением тех исторически изначальных «сил», которые известны как русская «идея».

Когда Франц «переводит» сон Чжуан-цзы на язык психологии, она говорит: «Являемся ли мы сном Центра (самости) или Центр является нашим сном? Мы просто не знаем.» (F. Boa, “The Way of the Dream. Conversations on Jungian dream interpretation with M.-L. von Franz, 1994, р.229)

«Центр» бессознательной психики (так окрестила юнговская психология идею китайской» бабочки) приснился однажды самому создателю этого психологического понятия К.Юнгу в виде восточного йоги. «Юнгу приснилось, что он идет вдоль небольшой дороги и приближается к маленькой часовне. Он входит в часовню и удивляется тому, что там нет ни статуи Пресвятой Девы на алтаре, ни креста, а только украшающие пространство цветы. И затем он видит на полу перед алтарем йогу в позе лотоса, в состоянии глубокой медитации. Юнг с ужасом осознает, что этот йога, теперь имеет в своем воображении его, Юнга, и что в своем трансе, своего рода активном воображении, йога воображает жизнь Юнга, как если бы видит его во сне. Юнг знал, что когда йога проснется, он, Юнг, прекратит свое существование.» Фон Франц заключает: «Привычный нам профессор Юнг был сном своей более великой внутренней личности.» (F. Boa, р. 30) Поэт, по-видимому, знал нечто подобное в своем восприятии «той стороны», иначе бы ему не случилось написать текст «Наблюдатель».

Здесь между двух рек - ночь.
На древних холмах, лежа в холодном песке,
Ждет наблюдатель. Он знает, что прав.
Он неподвижен и прям. Скрыт в кустах
Его силуэт. Ветер качает над ним
Ветви, хоть ветра сегодня нет.
Ночь кружится в такт
Плеску волн, блеску звезды,
И наблюдатель уснул,
Убаюканный плеском воды.
Ночь пахнет костром.
Там за холмом - отблеск огня,
Четверо смотрят на пламя.
Неужели один из них я?
Может быть, это был сон,
Может быть нет -
Не нам это знать.
Где-нибудь ближе к утру
Наблюдатель проснется.
Чтобы отправиться спать.
(«Наблюдатель», 1986)

В отличии от Чжуан-цзы и Юнга, Поэт видит не только «наблюдателя», который расположился «на древних холмах» (по поводу: «между двух рек» - так прямо и хочется думать: «между Тигром и Ефратом»), но и самого себя, «там за холмом», как будто «со стороны» и «сторона» эта будет уже «третьей». «Третье», которого в западной логике просто не дано, но которое появляется в результате слияния «первого» и «второго», символизирует собой становление новой ментальности. Ментальности именно западной, которая уходит своими корнями в христианство.

.................................................... *1. Философия Чжуан – цзы в свое время оказала влияние на развитие китайского буддизма, в особенности того направления буддизма, которое известно как «Чань» с последующим его развитием в «Дзэн буддизм». Чжуан – цзы проповедовал спонтанность и естественность реакций в человеческой жизни, что составляет один из главных моментов мировосприятия в дзэн-буддизме. Философия Чжуан – цзы стала особенно популярной в эпоху династии Тан. Приписываемая «Чжу» даосская книга притч оказалась центральной в эстетике династии Тан. Аллюзия на высокую духовность эпохи династии Тан (или Тань?) существует в тексте «Туман над Янцзы».

Ответь, Нижневартовск,
И Харьков, ответь -
Давно ль по-китайски
Вы начали петь?
И чья в том вина,
Что арбатская пьянь
Пьёт водку из чаш
Династии Тань?
(«Туман над Янцзы»)

Метафора «водки» (алкоголя) в соединении с образом «династии Тань», вошедшей в историю как эпохи высокой эстетики и небывалого развития искусств, в особенности, театра, не оставляет никаких сомнений в том, что слова: вино, портвейн, водка и другие названия алкоголя используются Поэтом не буквально, а метафорически. Алкоголь – символ происходящего преобразования в восприятии и мышлении, символ инкубационного состояния как, своего рода, реанимации, своего рода, пребывания в инкубаторе: когда в целях обнаружения новых идей и решений, вначале следует забыться и впасть в беспамятство. Никто иной как тот же самый Чжуан – цзы проповедовал спонтанность, жизненно необходимую человеческой психике, говоря о том, что «настоящий порядок спонтанно наступает там, где в происходящие события перестали вмешиваться». .. где событиям позволено случаться и происходить самим по себе без какого-либо насильственного руководства ими со стороны. Вот в каком смысле, в смысле невмешательства в происходящее, может быть понята фраза:

А в хорошей империи нет новостей
Дайте северным варварам водки в постель
И никто из них не станет желать перемен.
("Крем и Карамель")

Если не лишить лидеров русской общества возможности «руководить» всем и вся, русская популяция, по-прежнему, будет «на мели». В текстах БГ существует еще одна аллюзия на Чжуан – цзы. Среди множества имен, под которыми Чжуан – цзы фигурирует в современной литературе, БГ выбрал одно, наиболее простое: «Чжу».

Один Чжу учился ловить драконов
Выбросил силы и деньги на ветер
Жаль, что за всю свою жизнь
Он так ни одного и не встретил.
(«Красота (это страшная сила»)

Чжуан – цзы был последователем Лао –цзы, основателя даоизма. Поэтому умение «ловить драконов» может в равной степени относиться как к Лао-цзы, так и к «Чжу». О «драконах» как символе коллективного бессознательного у Юнга можно прочесть следующее:

«Когда Конфуция спросили, что он думает о Лао-цзы, которого Конфуций лично не знал, тот ответил, что не знает, является ли Лао-цзы экспертом по оружию или по управлению повозками, но, возможно скорее всего, Лао- цзы является экспертом по езде на драконах. Лао-Цзы знал как иметь дело с монстрами, вот что это означало. Дракон, конечно же, символ коллективного бессознательного; государство – просто внешнее проявление тысячеголового монстра. В библейской книге «Откровений», дракон- монстр с многими головами и многими рогами означает нации, древних римлян, например.» *(“Jung’s Seminar on Nietsche’s Zaratustra”, edited and abridged by James l. Jarrett, Bollingen series XCIX, Princeton, 1998, р.150-151: ) То есть, получается, религиозный философ является экспертом по делам с драконами, являющимися олицетворением коллективного бессознательного. Поэтический Чжу не встретил ни одного...

Выбросил силы и деньги на ветер
Жаль, что за всю свою жизнь
Он так ни одного и не встретил.
(«Красота (это страшная сила»)

«Ни одного так и не встретил» именно потому, что драконы – вещь нематериальная и могут быть встречены только в психической реальности, которая всегда являлась центром внимания для всех религиозных философов и религиозных учений.

* 2 Некто "Тим", пишущий в этом ЖЖ, дал прекрасную интерпретацию символа "ткачихи": "Кстати, та же ткачиха: ведь именно плетение, ткачество, помимо того, что было обычно женским ремеслом в традиционном обществе, является символом Майи и символом самой манифестации. Обращение к женскому началу (или операция с женским началом), как к тому, что, как производит манифестацию, так и может обратить ее вспять, есть, насколько мне известно, общепринятая йогическая практика."

читать следующую главу