34 БГ И ВЕК Серебрянный: ЗЕМЛЯ И НЕБО КАК ИДЕЯ «ДВОЕМИРИЯ»

Протоиерей Г. Флоровский в своей книге «Пути русского богословия», вовсе не употребляя слово «импрессионизм», тем не менее, определил поэтику А.Блока как импрессионистическую: «В отличие от Соловьева, Блок совсем не был рационалистом и в своём алогическом лиризме был весь во власти испытываемых впечатлений, весь внимание и слух, насквозь медиумичен.» (* 1) «Испытываемые впечатления», будучи выраженными в искусстве, - есть ничто иное как импрессионизм. Другим, важным для логики моего повествования моментом, является признание Флоровским в мировосприятии Блока «мистицизма». Важно и то, что Флоровский говорит о поэтическом мистицизме Блока как о «безрелигиозном»: «В опыте Блока всего удивительнее его безрелигиозность. Мистика Блока отнюдь не религиозна, в ней недостает веры, она вся безбожественна...»

С точки зрения православного христианства, взгляды которого последовательно отстаивает Флоровский, мистицизм Блока «безрелигиозен» именно потому, что он, этот мистицизм, не совпадает с православным «вероисповеданием». С точки зрения психологии, мистицизм всегда есть чувственный религиозный опыт, другое дело, что тот или иной мистический «опыт» не совпадает с конкретным религиозным учением. По поводу несовпадения «мистицизма» (религиозности) Блока с официальным учением христианской церкви Флоровский говорит следующим образом: «Исторической реальности Церкви он просто не чувствовал. Каким-то странным образом он остался вовсе вне христианства. Не потому ли, что был схвачен и удержан своим опытом, что лик Христа был заслонен от него ликом Софии. “Она для Блока значительнее Христа, и “Она” ему ближе,” замечает А. Белый..» Опять же: мистический "опыт" у Блока был - таки, другое дело, что в этом "опыте" (соприкосновения с бессознательной психикой)центральным оказалось "видение" Софии, а не Христа.

Взгляд на Блока, мистицизм и любую конкретную религию с точки зрения юнговской психологии, взгляд, который я здесь в развитии своего текста отстаиваю, беспристрастен с точки зрения того, что такое хорошо и что такое плохо. Импрессионизм в искусстве как явление эволюционно нового восприятия человеком всего того, что случается в его чувствах, оказался сродни издревне известному религиозному мистицизму по своей психической природе, - вот что важно. Импрессионизм оказался сродни мистицизму по глубине проникновения человеческого интеллекта внутрь своих чувств, ощущений, переживаний. Прав Флоровский, говоря о том, что «Свободная (импрессионистическая – В.К) теургия оказывается путем мнимым и самоубийстаенным...». Люди, бывшие импрессионистами в искусстве, в большинстве своем расплатились за случившееся им проникновение вглубь своих чувств и ощущений потерей психического здоровья и благополучия. Совсем как мифологический Прометей, укравший огонь у богов и за это прикованный теми же богами к скале, импрессионисты были жестоко наказаны за добытое в глубинах своей собственной природы знание человеком самого себя.

Иллюстративным, в плане оценочной бесстрастности всего происходящего в человеческой психике, является использование тем же Флоровским блоковской «демонической» метафоры «глубина» в отношении открывшихся импрессионистическому восприятию психических «глубин», иначе называемых Флоровским "метафизическими".

Флоровский: “Конец века” означал в русском развитии рубеж и начало, перевал сознания. Изменяется само чувство жизни...И то был не только душевный сдвиг. То был новый опыт...(опыт импрессионистический – В.К.) В те годы многим вдруг открывается, что человек есть существо метафизическое. В самом себе человек вдруг находит неожиданные глубины, и часто темные бездны. И мир уже кажется иным. Ибо утончается зрение. В мире тоже открывается глубина...» Столетиями наиболее распространенными в любом языке метафорами для обозначения «этого» и «того» мира (то есть, мира сознания и мира бессознательной психики) являлись «земля» и «небо». И только в исторический момент импрессионизма во внутренней идее метафоры «земля» стала вырисовываться такая её характеристика как «глубина». Человечество, в лице своих первых представителей – музыкантов, художников и Поэтов, ощутило и прочувствовало нечто, скрывающееся в глубинах собственного сознания. Поэты, будучи именно поэтами, то есть, мастерами слова, не удовольствовались метафорой «земли» для выражения идеи «глубины» (хотя БГ и говорит о «подземельях», «шахтах» и «поземных ходах»), а обнаружили в языковом богатстве другую метафору, содержащую в себе аллюзию на психические «глубины»: «глубина воды» (у БГ эта метафора Серебрянного Века трансформировалась в разнообразный «водный» символизм). Нижеследующий текст Блока позволяет убедиться в том, что Блок использует метафору «глубина» в том же самом «духовном» значении, в котором эту метафору использует (см. выше) протоиерей Флоровский.

Свирель запела на мосту,
И яблони в цвету.
И ангел поднял в высоту
Звезду зеленую одну (*2),
И стало дивно на мосту
Смотреть в такую глубину,
В такую высоту.

Свирель поет: взошла звезда,
Пастух, гони стада...
И под мостом поет вода:
Смотри, какие быстрины,
Оставь заботы навсегда,
Такой прозрачной глубины
Не видел никогда...
Такой глубокой тишины
Не слышал никогда...

Смотри, какие быстрины,
Когда ты видел эти сны?..
(Блок, 1908)

Отождествляясь у Блока со «снами», метафора «глубины» и «быстрины» воды обнаруживает себя как аллюзия на психическое (духовное) измерение человеческого существования.

Между этой открывшейся в себе глубиной и тем, что привычно воспринимается человеческим сознанием «здесь», «на этой стороне» каждодневного бытия, импрессионистическое восприятие непременно ощутит некоторую черту, границу. Брюсов, один из первооткрывателей символизма, называет эту черту, разделяющую мир «здешний» от «нездешнего», «таинственной гранью». Эпиграф из Баратынского, предпосланный Брюсовым своему тексту, лишний раз подчеркивает акцент, поставленный Брюсовым на противопоставленности «земли» и «небес».

И ношусь, крылатый вздох,
Меж землей и небесами.
(Е. Баратынский)

Мучительный дар даровали мне боги,
Поставив меня на таинственной грани.
И вот я блуждаю в безумной тревоге,
И вот я томлюсь от больных ожиданий.

Нездешнего мира мне слышатся звуки,
Шаги эвменид и пророчества ламий...
Но тщетно с мольбой простираю я руки,
Невидимо стены стоят между нами.

Земля мне чужда, небеса недоступны,
Мечты навсегда, навсегда невозможны.
Мои упованья пред небом преступны,
Мои вдохновенья пред небом ничтожны!
(В. Брюсов, «Мучительный дар») (*3)

Любая гребенщиковская метафора позволяет увидеть не только общие черты с «двоемирием» Брюсова (или любого другого поэта-символиста Серебрянного Века), но и различия, обнаруженные поэтами в своем восприятии этого двоемирия. Так у Брюсова «небеса недоступны», а БГ настаивает на том, что «небо становится ближе с каждым днем». Если Брюсов ощущает себя «на таинственной грани», то в текстах БГ существует множество метафор для выражения идеи «черты» - границы между «этой», феноменальной стороной бытия («землей») и стороной «той», зазеркальной, ноуменальной, божественной («небом»). Подобно Брюсову, ощущаемому себя «на таинственной грани», БГ ощущает себя «на краю», «на лезвии ножа» и т.д.

Я черта, за которой провал...
Я держусь на краю, капитан Белый Снег...
И стою на этом пороге, не зная. Как двигаться дальше...
А я все пляшу не глядя на ледяном краю...


Если Брюсов говорит: «невидимо стены стоят между нами», то есть, между «тем», «нездешним миром» и миром «здесь», миром феноменов (или того, что открывается сознанию), то у БГ образ «стены» содержит в себе ту же самую идею. «Стена» отделяет «эту сторону» сознания от всего, по отношению к стене, «по-ту-стороннего».

Я связан с ней цепью,
Цепью неизвестной длины.
Мы спим в одной постели
По разные стороны стены.
И все замечательно ясно,
Но что в том небесам?
И каждый умрет той смертью,
Которую придумает сам.
(«Ангел. Я связан с ней цепью...»)

«Она», которую Поэт, судя по названию песни, называет «ангел», в силу своего «божественного», а именно, «ангельского» происхождения, находится от Поэта «по ту сторону стены»... но одновременно в одной с ним постели. Подобным образом, по ту сторону сознания и потому «за стеной», находится врожденная в психику мужчины женская «идея», идея женщины как потенциального партнера, представляющая, всеми своими гранями «наоборот», зеркальное отражение граней конкретной мужской психики. Мужчина физиологически и психически рождается готовым встретить «Её» и иметь физиологические и психические отношения с женщиной. Ощущение этой женской «идеи» в себе сродни ощущению «другого во мне». Будучи «другим во мне», «по-ту-сторонним» (по-ту-сторонним от моего сознания), идея женщины в сознании мужчины способна обожествляться тем же образом, каким обожествляется в восприятии человека случившееся ему ощущение «другого во мне». «Ангел» есть метафора для выражения в данном случае «идеи женщины» как некоего обожествленного идеала, существующего в психике конкретного мужчины. Идейно, но не поэтически похожим образом В.Высоцкий пел об археологе, нашедшем в «раскопанной» (встреченной) им женщине свой «идеал». Поэтический «археолог» весьма быстро увидел расхождение между своим женским «идеалом» и реальной, «раскопанной» им женщиной.

Но идеал связать не мог в археологии двух строк и Федя его снова закопал... (Высоцкий)

В тексте БГ как раз и обыгрывается, хотя и в усложненном варианте, но та же самая, что и у Высоцкого, идея: вы лежите в одной постели с женщиной, но она далека от вашего внутреннего идеала, который неизменно присутствует за «стеной» вашего сознания. В тексте «Мальчик. В еще неоткрытой земле..» БГ называет эту внутреннюю для бессознательной психики «идею женщины» (по Юнгу: «анимы») другой поэтической метафорой: «принципом женщины».

Принцип женщины наблюдает за ним, полузакрыв глаза... («Мальчик. Еще в неоткрытой земле..??)

«Полузакрытые глаза», опять-таки, указывают на то, что «принцип женщины» смотрит не откуда-то, а именно «изнутри», поскольку способен «видеть» с полузакрытыми глазами. Последние три строки из только что процитированного отрывка текста «Ангел» звучат как попытка автора соотнести факт Её «по-ту-сторонности» по отношению к сознанию автора как факт для «небес» безразличный. Существующее в мире «божественное» и «вечное», обозначенное метафорой «небес», не имеет какого-либо особого отношения (интереса, ответственности) к вещам происходящим в авторской душе или психике. Особый интерес к происходящему в собственной душе должно обнаруживать, главным образом, только авторское сознание. Природа предназначила человеческому «сознанию» не только «интерес», но также ответственность за отношения, выстраиваемые сознанием по отношению к собственной душе. Для всё еще не понявших суть сказанного, Поэт чуть позже, в этом же тексте «Ангел», говорит то же самое другими словами. А может быть, проговаривает другими словами для самого себя, поскольку так устроено человеческое восприятие, что идеи «от чувств» поступают в ассоциации мышления фрактально повторяющимися образами или словами, фрактально повторяющими те же самые идеи, но только словами другими.

Я связан с ней цепью,
Цепью неизвестной длины,
Я связан с ней церковью
, Церковью любви и войны.
А небо становится ближе,
Так близко, что больно глазам;
Но каждый умрет только той смертью,
Которую придумает себе сам. («Ангел»)

Отношения (связь, «связаны цепью») с Ней выстроены «церковью любви и войы» и эта церковь не какая-то, а христианская. Если идеи «христианской любви» хорошо всем известны, то идеи христианской «войны» являются «тенью», отбрасываемые той же самой, хорошо известной христианскому сознанию «любовью». Исторически бесконечные христианские походы против «врагов» христианства или каких-либо других «врагов» порождены тем же самым христианским мифом, которым порождена и «христианская любовь». Однако сознание западного человека замечает в проживаемом им христианском мифе только одну сторону, а именно, светлую.

С одной стороны – свет,
Другой стороны просто нет.
(«Ласточка»)

Видя в своем божественном идеале только «идеальное», святое, белое, непорочное, и пытаясь отождествить этот «идеал» с собственным сознанием, христианин бессознательно проэцирует (помещает) оппозитную (черную, «дьвольскую»), незамеченную сознанием сторону того же самого божества и той же самой своей души - на кого-нибудь «во вне» себя.

От стены до стены
Вы все молитесь богу войны,
1996

В тот исторический (для индивидуума или для целой культуры) момент, когда вы осознаете, цепями какого мифа, какой «церкви» вы «прикованы» в ваших отношениях к любимой женщине; когда вы осознаете, что «церковь» ваша есть не только «любовь», но и «война», - «небо» как синоним истинного, божественного и прекрасного, - станет для вас так «близко», что будет «больно глазам». «Каждый», точнее, душа каждого, «умрет только той смертью», которую «придумает» для своей души сознание конкретного человека. Иначе: «душа» умрет на том уровне состояния примирённости или непримирённости с «любимыми» и «врагами», которого достигнет для своей души сознание индивидуума. У каждого, и у Неё тоже, за стеной сознания имеются свои Боги (под метафорой "соловья": «Господи. Приди и будь соловей») и свои демоны.

У нее свои демоны и свои соловьи за стеной

Метафора БГ «по разные стороны стены» из текста «Ангел», как любая другая метафора, фрактально повторяется в текстах БГ. Межтекстово повторяясь, метафора «стены» перекликается с брюсовским: «Невидимо стены стоят между нами» (между «землей» и небесами» как двумя мирами – В.К.), так же как и с гумилевскими «стенами» отделяющими для него «эту» авторскую жизнь от его же «другой» - вечной жизни с присущей «вечности» идеей реинкарнации человеческих душ:

Молчу, томлюсь, и отступают стены —
Вот океан весь в клочьях белой пены,
Закатным солнцем залитый гранит,


И город с голубыми куполами,
С цветущими жасминными садами,
Мы дрались там… Ах, да! я был убит.
(Гумилев, «Сонет»)

Идея реинкарнации, то есть, идея перевоплощения одной и той же души в телесной оболочке различных людей, может появиться в поэтическом восприятии только вслед за появлением в этом восприятии тмпрессионистического ощущения «двоемирия». В условиях признания человеческим восприятием «двоемирия», реинкарнация оказывается свойством «той», небесной «стороны».

А когда-то он был другим;
Он был женщиной с узким лицом
(«Гертруда», 1994)

Однако разговор шел о «стенах». Метафора «стены» появляется у Брюсова, Гумилева, БГ с одной и той же внутренней идеей: «стена» разделяет мир сознания «здесь» от «мира «там», куда сознанию нет «входа» (в связи с идеей «входа» возникают образы «дверей» и «ключей» к ним). Современные литературные критики сказали бы: «метафора «стены» на протяжении последнего столетия повторяется внутри единого языкового «интертекста». На фоне этого «повторения» одной и той же метафоры в историческом «интертексте», различия идейного содержания, вкладываемого в одну и ту же метафору разными авторами, обнаруживаются наиболее ярко.

Мы шли туда, где стена, туда, где должна быть стена,
Но там только утро
И тени твоего лица.
(Северный цвет, 2001)

Вслед за Брюсовым, в восприятии которого «невидимо стены СТОЯТ», вслед за Гумилевым, у которого стены в каких-то условиях «ОТСТУПАЮТ», БГ и все мы упрямо «шли туда, где стена, туда, где должна быть стена», но «там», вместо стены увидели –таки, что не удалось символистам Серебрянного Века, - «утро и тени Твоего лица». «Утро» - знаменует собой «пробуждение». (*) В Откровениях Христос называет себя «звездой» именно утренней: «Я – потомок рода Давидова, яркая звезда утренняя» (Откровения 22 : 16). В незримом образе, о котором только намекают «тени твоего лица», угадывается божественный «Он» или «Она», или, на языке христианских понятий, «Царство Божие». Христианская идея образа «Царства Божиего» в самой библии повторяется (фрактально!) в столь же метафорическом образе «Царства Небесного», потому и слово «небеса» в случаях его метафорического употребления содержит в себе религиозную идею.

И наши тела распахнутся, как двери,
И - вверх, в небеса.... («Елизавета», 1991)

На эволюционном уровне человеческого самовоприятия, выраженного символизмом БГ, уже очевидна идея того, что «божье» и «небесное» - это не где-то «там», а именно «внутри», в «душе», а «душа» пребывает в «теле», потому «тела» в тексте БГ и должны «распахнутся», чтобы дать душе возможность «взлететь» к «небесам». Самовосприятие человека меняется с каждым новорожденным поколением людей. Когда моя собеседница в обсуждении предыдущего параграфа утверждает ««Царство Божие приблизилось. Царство Божие внутри вас есть», это звучит у нее так, как если бы «так» в христианском самовосприятии было всегда. Однако за эту самую мысль: «царство божие внутри вас» - какие-то всего сто лет назад самого Льва Толстого решением Священного Синода отлучили от церкви. Нет, то, что каждому очередному поколению кажется самоочевидным, не было таковым эволюционно «всегда». Эволюция самовосприятия, как об этом свидетельствуют утверждения моей собеседницы, не ощущается каждым конкретно-историческим поколением людей и каждым отдельным человеком. Однако она, эта эволюция самовосприятия, этим же самым поколением людей и этим же самым отдельным человеком проживается и проносится с помощью их жизней в будущее, передаваясь следующим поколениям.

Гребенщиковское: «И наши тела распахнутся, как двери, И - вверх, в небеса...», - на удивление, необычайно красиво перекликается с метафорами Фомы Аквинского: «Существуют ключи (а значит и «двери» к ним – В.К.), предназначенные открыть Царство Небесное, которое не могло быть открыто до страстей христовых». («The keys are ordained to the opening of the heavenly kingdom, which could not be opened before Christ's Passion.») Когда в Откровениях Христос говорит: «Я скоро приду и принесу с собой награду!», то в отношении «награжденных» сказано: «У них будет право вкусить от древа жизни, пройти через ворота (которые, безусловно, «распахнутся» -В.К.) и войти в город» (Откровения 22 : 12, 14) А «город»-то – Небесный Иерусалим, образ которого перекликается не только со словами «и вверх, в небеса», но и со столь любимым БГ «Городом Золотым» с его «прозрачными воротами и яркою звездой». Позволю себе повторить тот факт, что в Откровениях Христос говорит о себе: «Я - яркая звезда утренняя» (Откровения 22:13). В случаях, когда наш Поэт не говорит матами, он говорит исключительно «архетипными» образами, своими или чужими. (К одним из последних «чужих», но полюбившихся Поэту архетипов, относится текст «Звезды на небе, звезды на море. Звезды и в сердце моем». ) Архетипы же известны своим мифологическим происхождением.

Фома Аквинский в своем тексте “Summa Theologica” (1265–1274) - тексте, внесшим существенный вклад в формирование христианского учения, говорит о Царстве Небесном как некоем (виртуальном?) «пространстве», противопоставленном миру грешного человека. В образе христианского «Царства Небесного» легко угадывается синоним того «издалека», откуда к Поэту в тексте «10 стрел» приходит «Он»:

Он пришел издалека... («10 стрел»)

На «небесное» происхождение Его -того, кто пришел «издалека», указывает, кстати, «меч дождя в его руке». Ведь дождь «приходит» на землю с того же самого «неба». Это гребенщиковское «издалека», откуда пришел «Он», оказывается по своей внутренней идее тем же самым, что «нездешние миры» Брюсова, «горнее», «реальнейшее» Иванова, «оттуда бьющий свет» Гумилева, «дальние», «иные миры» Блока.

И нам недолго любоваться
На эти, здешние, пиры:
Пред нами тайны обнажатся,
Возблещут дальние миры. (Блок)

Блоковские «здешние пиры», противопоставленные у него «дальним мирам», интертекстуально перекликаются с «нездешними» мирами Брюсова, кажущимися Брюсову недостижимыми ( «нездешнего мира мне слышатся звуки»), а также с «далеким миром» Сологуба.

Звезда Маир сияет надо мою,
Звезда Маир,
И озарен прекрасною мечтою
Далекий мир.
(Сологуб)

«Нездешние миры» Брюсова, «дальние миры» Блока, «далекий мир» Сологуба трансформировались в поэтике БГ в образ «той стороны» стекла, зеркала, дня, травы..., но в устах всех поэтов-символистов равным образом «далекое» и недостижимое «там» символизирует собой, в действительности, внутреннюю (идеальную, божественную) суть как «ту», другую сторону авторского «Я». Тексты БГ выглядят так, как будто бы красочные поэтические образы, употребляемые в Серебряном Веке для описания «божественного», превратились в полу-научное понятие «той стороны» для Века Нынешнего. Тем не менее, общим для поэтики Бальмонта - Брюсова – Блока – Гумилева - БГ остается импрессионистическая манера поэтического выражения собственных чувств и ощущений.

О, только бы знать, что могу я молиться,
Что можно молиться, кому я молюсь!
О, только бы в мыслях, в желаниях слиться
С тем чистым, к чему я так жадно стремлюсь!
И что мне лишенья, и что мне страданья,
И что мне рыдающих струн трепетанья,-
Пусть буду я ждать и томиться года,
Безумствовать, падать во тьме испытанья,-
Но только бы верить всегда,
Но только бы видеть из бездны преступной,
Что там, надо мной, в высоте недоступной,
Горит - и не меркнет Звезда!
(Бальмонт)

Текст принадлежит тому самому Бальмонту, внутреннее (психическое) «состояние» которого было выражено им самим в характерных ницшеанских метафорах умершего, для сознания западного человека, «бога»:

О Господи, молю Тебя, приди!
Мне разум говорит, что нет Тебя
(Бальмонт, "Звезда пустыни", 1897)

Поэтический импрессионизм есть та форма восприятия, которая в психологии названа «непосредственным опытом» соприкосновения с бессознательным. Никто иной, как К.Юнг, заметил, что если дать человеку возможность фантазировать, то в его фантазиях непременно начнут вырисовываться древние образы (архетипы) проживаемого человеком мифа. Вышеприведённый текст Бальмонта подтверждает наблюдения Юнга. Бальмонт, разум которого утверждает, что бога нет, тем не менее, в описании своих чувств, ощущений и переживаний, импрессионистическим образом воспроизвел ничто иное, как идеи христианского мифа. В бальмонтовских «желаниях слиться С тем чистым, к чему я так жадно стремлюсь» звучит идея христианского «распятия» между «земным» (как «бездны преступной») и «недоступной высотой» чистого, светоносного «неба». «В высоте недоступной», - говорит Бальмонт, - и его идея «недоступных небес» перекликается с той же христианскрй идеей «недостижимости божественного» у Брюсова: «Земля мне чужда, небеса недоступны». Отказавшись в своем сознании от христианского мифа, Бальмонт, будучи импрессионистически честным в описании подсмотренного в себе, воспроизводит классическое для вечно распятой христианской души состояние «страдания»:

И что мне лишенья, и что мне страданья,
И что мне рыдающих струн трепетанья,-
Пусть буду я ждать и томиться года,
Безумствовать, падать во тьме испытанья,-
Но только бы верить всегда...
(Бальмонт)

«Верит» западный человек «в бога» или «не верит», или как Бальмонт – «сомневается», состоянием своей души и ума он неизменно проживает центральную идею христианского мифа: мучительное духовное распятие между стремлением к свету, истине, красоте, которые символизирует собой образ Христа, и необходимостью жить на этой «грешной» земле и, значит, самому быть «грешным» и, в отличии от Христа, несовершенным.

Импрессионизм, подподающий в психологии также под определение «активного воображения» (active imagination), в истории поэзии периодически, под маркой «романтизма», возвращается как особое умение автора всматриваться внутрь своих собственных чувств и ощущений. Вечный христианский «символизм», как птица феникс вновь и вновь самовозрождающийся на основе импрессионистического восприятия, в каждой исторически новой волне романтизма содержит в себе описания эволюционно новых психических состояний.

Главное в этих «состояниях», которых Поэты оказываются правозвестниками и которые распространяются позднее на культуру, определяется взаимоотношениями сознания со своей бессознательной психикой. Центр бессознательной психики западным человеком на протяжении последних двух тысячелетий отождествлялся с образом Иисуса Христа. Не углубляясь в вопросы здоровой и сбалансированной динамики взаимоотношений, выстраиваемых сознанием со своей бессознательной психикой, под какими бы религиозными именами эта психика не фигурировала в сознании, обратим внимание на тот аспект этой динамики, который описывается...образами «небес», «звезд» и «высоты».. (образ «небес» со свойственной им «высотой» оказался в импрессионизме не менее значимым символом чем сами «небеса»). Если в мировых мифологиях «небеса», принадлежащие «богам», (бессознательная психика) противопоставляются человеческой «земле» (сознанию), то точечные на небе «звезды» тысячелетиями считались небесными двойниками человеческой души. (* 4). Понятие «путеводной звезды» мифологически означает небесное, божественное руководство духовным развитием человека. Возможно, что в ходе рассуждений «о звездах» нам удастся убедиться в том, насколько в религиозном отношении новым оказывается желание Поэта мерить «себя» не «небом» (и это было бы религиозно ортодоксальным), а напротив, «небо» мерить «своей звездой». Здесь в моих ассоциациях почему-то всплывает образ Николая Бердяева, неизменно «мерявшего» христианство своей собственной душой.

Я буду учиться не оставлять следов,
Учиться мерить то, что рядом со мной:
Землю - наощупь, хлеб и вино - на вкус,
Губы губами, НЕБО - СВОЕЙ ЗВЕЗДОЙ.
(«Движение в сторону весны», 1983)

Будучи центральными метафорами в описании взаимоотношений авторского сознания с его же бессознательной психикой, «небеса», «высота» и «звезды» оказываются неоценимыми индикаторами обнаруживаемых авторами психических состояний; тех самых индивидуальных «состояний», которые впоследствии обнаруживают себя пророчествами «состояний» целых культур с характерным для них «духом времени». Тоска и сожаление по исчезающему «балансу» между «небесным» - божественным и «земным» известна, по меньшей мере, от Бальмонта.

Но только бы видеть из бездны преступной,
Что там, надо мной, в высоте недоступной,
Горит - и не меркнет Звезда!
(Бальмонт)

Положение «звезд» в восприятии Бальмонта оставалось неизменным: звезды, как им и положено природой, находились «вверху», «над» автором и никогда не «под ним». Звезд у Бальмонта необычайное множество, звезды всегда на месте, отведенном им природой, но проблема «пути» для сознания к своим (божественным = бессознательным) источникам происхождения, символом которых являются «звезды», уже возникла.

И к звездам нет пути, и к Солнцу нет возврата. (Бальмонт)

На языке юнговской психологии, отсутствие в восприятии автора «пути к звездам» знаменует собой начавшийся дисбаланс в отношениях сознания со своей бессознательной психикой. То, в восприятии человеком самого себя, что стояло за метафорами «звезд», «неба», небесных светил – стало как бы приумаляться в своем, для человеческого восприятия, значении именно потому, что сознание человека начало достигать прежде небывалых для него высот. Сознание человека возросло настолько, что хотело бы метафорически занять место самого Солнца. Солнце тысячелетиями воспринималось как божество и потому желание человеческого «Я»: «Будем как солнце» (название одной и книг Бальмонта) означало психологическую инфляцию. Инфляция – непомерное, вопреки объективному положению вещей, увеличение значения чего-либо, в нашем случае – преувеличение значения сознания. Тысячелетиями существовала привычная динамика отношений между человеческим сознанием, извечно подчиняющегося «силам небесным», и самими этими «силами», влиятельнейшим из которых было «Солнце». Исторически «вдруг» привычная динамика отношений сознания с породившей его бессознательной психикой нарушилась.

И так однажды разозлясь,
что в страхе все поблекло,
в упор я крикнул солнцу:
"Слазь!
довольно шляться в пекло!"
Я крикнул солнцу:
"Дармоед! ((??))
занежен в облака ты,
а тут - не знай ни зим, ни лет,
сиди, рисуй плакаты!"
(Маяковский, «Необычайное приключение, бывшее с Владимиром Маяковским летом на даче», 1920)

"звезд глаза повытекали из орбит"; (Маяковский) "с гильотины неба головой Антуанетты солнце покатилось умирать";(Маяковский) http://www.litera.ru/stixiya/articles/832.html : О текстах МаяковскоГО: «При этом лирический герой часто выступает как бунтарь, угрожающий небу, богоборчески опрокидывая природный миропорядок: "встречу я // неб самодержца, - // возьму и убью солнце!" ("Я и Наполеон", 1915); "слов исступленных вонзаю кинжал // в неба распухшую мякоть" ("Я", 1913).»

За мифологическими метафорами, тех же «солнца», «неба», «звезды»,но что главное, за интерпретацией этих метафор метафорическим сознанием, стоят объективные закономерности фукционирования человеческой психики; закономерности, открывшиеся вначале пытливому уму древнего человека, несомненно бывшему по природе своего образного восприятия Поэтом, и позднее кристаллизовавшиеся в восприятии поколений индивидуумов как чистые «архетипы». Эволюционный «взрыв» сознания, сопровождавшийся психическим «апокалипсисом» (ничто новое не рождается безболезненно), возник не где-то, а именно внутри христианского мифа абсолютно закономерно. Христос – есть «Слово» и «Логос», это к нему, к светлому христианскому божеству столетиями устремлялся «грешный» (см.христианское понятие «первородного греха») по своему происхождению человек, пытаясь, если не достичь, то приблизиться, уподобиться «божественному» совершенству Христа. Когда, в эпоху Просвещения, западному человеку показалось, что он, как будто бы, «уподобился» своему божеству, то западный человек в своем «боге» незамедлительно и «разуверился». «Разуверился», - и «звезды» как метафоры веры в «другого», «божественного» двойника своего «Я», перестали светить «сверху» и вдруг сделались «вровень».

Давно звезда в стакан мой канула, -
Ужели навсегда?..
И вот душа опять воспрянула.
Со мной моя звезда!

Вот, вот - в глазах плывет манящая,
Качается в окне...
И жизнь начнется настоящая,
И крылья будут мне!

И даже всё мое имущество
С собою захвачу!
Познал, познал свое могущество!..
Вот вскрикнул... и лечу!
(Блок, 1906)

Чувство «полета», поступающее в сознание из поэтических фантазий или сновидений, есть наиболее яркая иллюстрация случившейся в психике инфляции: самосознание Блока пытается занять «высоты», ранее принадлежавшие исключительно богам («Душа парила ввысь и там звезду нашла»). Эта идея непомерного (противоречащего природе психики) «раздувания» - преувеличения восприятием человека своего собственного «Я» издревне была выражена мифом об Икаре, взлетевшем к солнцу, но обжегшем свои крылья и потому погибшем. Раннее Блока, уже Бальмонт обнаружил все психические признаки «Эго», «зазнавшегося» перед богами бессознательной психики, и сделал это не в метафорических образах, а в словах в их прямом значении, что современникам показалось смешным, тогда как никто не смеялся над метафорами полетов у Блока.

Я – изысканность русской медлительной речи,
Предо мною другие поэты – предтечи,
Я впервые открыл в этой речи уклоны,
Перепевные, гневные, нежные звоны.
.............
Вечно юный, как сон,
Сильный тем, что влюблен
И в себя и в других,
Я – изысканный стих.
(Бальмонт, Из книги "Будем как солнце",1903)

В том-то и хитрость метафорического иносказания: переведите метафорическую иносказательность Блока на слова в их прямом значении Бальмонта и будет смешно. А если оставить ту же идею в метафорах «полета», как у Блока, тогда звучит «божественно»

. ....................................
* 1 http://pravbeseda.ru/library/index.php?page=book&id=845 : Г. Флоровский, “Пути Русского Богословия”, 2003 (написано в конце 30-х годов), Глава VIII. «Накануне»
* 2 http://www.5ballov.ru/referats/preview/77891/11 : «Интерес (в текстах Блока – В.К.) представляют обороты, связанные с обыгрыванием евангельской легенды о том, что во время рождения Иисуса Христа на небе взошла новая звезда, возвестившая о рождении мессии. В Библии рассказ о звезде представлен в святом благовестии от Матфея (2: 2): «Когда же Иисус родился в Вифлееме Иудейском во дни царя Ирода, пришли в Иерусалим волхвы с востока и говорят: где родившийся царь Иудейский? Ибо мы видели звезду Его на востоке и пришли поклониться ему». Во фразеологии легенда о звезде – предвестнице нашла отражение в обороте «Путеводная звезда».

В лирике А.Блока образ звезды Вифлеема встречается неоднократно:

Звезда – предвестница взошла
(«Был вечер поздний и багровый»)

Их привела, как в дни былые,
Другая, поздняя звезда
(«Успение»)

И горит звезда Вифлеема («Я не предал былое знамя»)

И ангел поднял в высоту
Звезду зеленую одну
(«Свирель запела на мосту»)»

(читать следующую главу)


* 3. В.Дмитриев, «Поэтика»: стр.7: «25 октября 1895 года Брюсов пишет стихотворение «Мучительный дар»...)
*4 Fraser Boa,"The Way of Dream. Conversations on Jungian dream interpretation with M/-L von Franz, 1994, p. 47, 184.