35 "ИСТОРИЯ ПУЛЬСИРУЕТ СМЕНОЙ ПСИХИЧЕСКИХ СОСТОЯНИЙ, ЧТО НАХОДИТ СВОЁ ВЫРАЖЕНИЕ В МЕТАФОРАХ. МЕТАФОРА "ЗВЕЗДЫ".

Возвращение БГ к идеям двоемирия символизма Серебрянного Века, будучи второй волной символизма, есть свидетельство своего рода исторической пульсации в смене психических состояний человеческой культуры.

Коллективное сознание (сознание культуры) эволюционирует, что, помимо всего прочего, находит своё выражение в ритме исторически повторяющегося обращения к метафорическим образам, появляющимся в поэтическом сознании из глубин бессознательной психики. Своими образными метафорами, а точнее, идеями, стоящими за метафорами, поэты, художники и музыканты, каждый индивидуально новый раз решая для себя эволюционный вопрос об отношениях сознания со своей бессознательной психикой, выражают ничто иное как умонастроение, что и есть «психическое состояние» культуры конкретного исторического времени. А уж состояние «психическое», по-другому, «духовное», определяет деяния и степень благополучия всей человеческой культуры, всего социума. Идеи, стоящие за поэтическими метафорами, в каждом исторически конкретном «духе времени», выражают собой взаимоотношения сознания («мы», «Я») со всем остальным «миром» бессознательной психики, фигурируемой, например, под метафорами «неба», «ветра», «воды» и «звёзд».

Душа хотела б быть звездой,
Но не тогда, как с неба полуночи
Сии светила, как живые очи,
Глядят на сонный мир земной, –
Но днем, когда, сокрытые как дымом
Палящих солнечных лучей,
Они, как божества, горят светлей
В эфире чистом и незримом.
(Тютчев, 1830)

И к звездам нет пути, и к Солнцу нет возврата. (Бальмонт, «Поздно», 1895)

Метель взвилась,
Звезда сорвалась,
(Блок, «Настигнутый метелью», 1907)

Ведь, если звезды зажигают - значит - это кому-нибудь нужно? Значит - это необходимо, чтобы каждый вечер над крышами загоралась хоть одна звезда? ... (Маяковский, «Послушайте», 1916)

Когда же, наконец, откинем копыта
И превратимся в звезду, в навоз -
(А.Вознесенский, «Авось», 1970)

Звезды - наверху, а мы здесь - на пути...(БГ, «Кони беспредела», 1991)

Понимание того, что метафоры выражают собой исторически определенные психические состояния и что эти состояния определяются типом отношений, выстроенных сознанием по отношению к своей бессознательной психике (в частности, под метафорой «звезды»), было привнесено в современное знание К. Юнгом. Восприятие человеком своего собственного «Я», по «высоте» значения приравненное к «высоте» звезд и «выше», Юнг обнаружил у Ницше, говорящего устами Заратустры. Состояние Ф. Ницше – человека и поэта, метафорически определяющего значение своего «Я» как находящегося «над» звездами, «выше звезд», Юнг назвал откровенно патологическим и потому пророчествующим личное - для Ницше, а впоследствии, при распространении ницшеанского состояния на всю культуру, также и коллективное – умопомешательство. Юнг: «Ницше, при всём его величии и значении, был личностью патологической» (*1).

Если Юнг увидел в идеях метафор – психические состояния, то З.Г Минц и Ю. Лотман (* 2), наблюдая в истории русской литературы меняющееся отношение авторов к метафорам «стихий» (земли, воды, огня, воздуха: неба и ветра), к которым могли бы быть причислены и «звезды», невольно (потому как не ставили перед собой таких целей) описали историческую пульсацию психических состояний под видом двух чередующихся в истории форм восприятия человеком самого себя: «мифологизации» (обращение к мифу) и «демифологизации» (обращение к сознанию). Пульсацию психических состояний, выраженную в поэтической образности гораздо раньше Минц и Лотмана описал - под видом ритмически чередующехся в истории поэзии периодов романтизма и классицизма - В. Жирмунский. (* 3) Наблюдения Юнга, присовокупленные к наблюдениям Жирмунского, Минц и Лотмана, позволяют увидеть ритмически сменяющиеся (пульсирующие) психические состояния культуры в свете нелинейной динамики, которой и объясняется объективная возможность поэтического (Ницше, Блок, БГ) и научного (Юнг) пророчества. Современные дисциплины: нелинейная динамика, теория хаоса, теория сложности объясняют подобные (мифологизация – демифологизация; романтизм-классицизм) осцилляции (* 4 ) состояний в любых системах внутренними для системы процессами. Однако прежде чем рассматривать работу Минц-Лотмана в свете нелинейной динамики и теории хаоса (что подведёт нас к пониманию закономерности появления в истории гребенщиковской волны символизма и содержащегося в нём «пророчества») необходимо выстроить и неизменно иметь в виду в своих ассоциациях многие другие связи и зависимости, о которых речь пойдёт ниже.

«Звезда», будучи исключительно природным явлением, есть та же самая «стихия» как вода, земля, небо и ветер, рассматриваемые в истории литературы Минц и Лотманом. У БГ «звезды», как доброе пророчество, всегда, по отношению к автору и ко всем нам, «наверху», что свидетельствует об интуитивном признании сознанием своей подчиненной роли по отношению к «стороне» богов – стороне бессознательной психики. Тем самым, будущее состояние русской культуры, раньше всех прочувствованное Поэтом в «духе» его времени, обещает быть более гармоничным и сбалансированным. «Доброе пророчество» - потому как положение гребенщиковских «звезд» не грозит русской культуре подобием того умопомешательства, которое вслед за индивидуальным помешательством Ф.Ницше в 1884 году оказалось в 30 годах 20 века всеобщим состоянием немецкой культуры – состоянием, получившим определение «фашизма». (* 5 ) Если метафорические пророчества Ницше являются в современной науке общеизвестным фактом, то «апокалиптические» пророчества Блока в отношении русской культуры под метафорой, например, «мирового огня в крови» только-только начинают привлекать к себе внимание исследователей. (* 6 )

В восприятии БГ «звезды», как небесные двойники человеческой души, по уровню своей не-земной, не-человеческой (а божественной) «высоты» возвращаются на места, характерные для поэтики времени отнюдь не «Серебрянного Века», главным представителем которого был А.Блок, а времени Тютчева и Фета.

Какая ночь! Все звезды до единой
Тепло и кротко в душу смотрят вновь,
И в воздухе за песнью соловьиной
Разносится тревога и любовь.
(Фет, 1857)

А над всей землею горит звезда,
Ясная, как твой смех.
Мы с тобою вместе дойдем туда,
Где горит звезда для всех, для всех.
(БГ, «Колыбельная», 1983)

Психический «апокалипсис», а именно: инфляция сознания, поставившего человеческий интеллект превыше «богов» бессознательной психики, в восприятии человеком самого себя во времена Фета только - только намечалась. В оценочном отношении, мои замечания по поводу взаимоотношения кого бы то ни было с христианством нейтральны. Исторически случавшиеся отклонения от христианского учения (* ), уже в 19 веке автоматизировавшегося в восприятии человека, есть ни хорошо, ни плохо, а всего лишь исторический факт. Так, ни плохо, ни хорошо, но в духе времени Фета, «звезды», нормальным для природы образом, продолжали оставаться «наверху».

Молчали листья, звезды рдели.
И в этот час
С тобой на звезды мы глядели,
Они - на нас.
(Фет)

Так же как и у Фета, «звезды» в восприятии БГ неизменно «наверху» и каких-либо особых космических катаклизмов (симптомов надвигающегося психического апокалипсиса) в образах его поэтики не наблюдается.

а над полем горит звезда -
звезда без причины...
(«Ты нужна мне», 1991)

Когда мы глядим на небо,
Откуда должны придти звезды
( «Сестра», 1986 )

У БГ «звезды» если и «падают» вниз, то в значении прошлого, исторического падения («Я клянусь на упавшей звезде», 1983;

«И след сгоревшей звезды, этот самый проспект», 1997

По Ю.Тынянову, поэзия наровит развиваться «вкось». (*7 ) Не потому ли способность звезд «падать» и опускаться до уровня человека, способность, которая в поэтике Фета просматривается как не особо примечательное свойство звёзд...

Звезда полуночи дугой золотою скатилась,
На лоно земное с его суетою скатилась.
(Фет, 1859) (* 8)

... позднее, уже в Серебрянном Веке, будет звучать не только как отдельная,
Фетом взятая нота...
Золотая звезда над Землею в пространстве летела,
И с Лазури на сонную Землю упасть захотела.
(Бальмонт, «Золотая Звезда»)

...но и как уравнивание высот, занимаемых человеческим «Я» и божественными по своему происхождению «звездами». Уже В. Брюсов смог приравнять своё «Я» к «звезде в вышине» и это было предвестием будущего падения на землю «звезд» блоковских.

Я весь день, всё вчера, проблуждал по стране моих снов;
Как больной мотылек, я висел на стеблях у цветов;
Как звезда в вышине, я сиял, я лежал на волне;
Этот мир моих снов с ветерком целовал в полусне.
Нынче я целый день все дрожу, как больной мотылек;
Целый день от людей, как звезда в вышине, я далек,
И во всем, что кругом, и в лучах, и во тьме, и в огне,
Только сон, только сны, без конца, открываются мне...
(Брюсов, «После грёз», 1895)

Почему ощущение себя «звездой» грозит человеку и культуре будущим апокалиптическим «падением»? Ответ на этот вопрос давно интуитивно известен народной мудрости: «Не взлетай высоко, больно будет падать». Вот и Ницше, устами своего Заратустры, предрёк своё собственное падение: «О Заратустра, ты камень мудрости, ты камень, пущенный пращою, ты сокрушитель звезд! Как высоко вознесся ты, -- но каждый брошенный камень должен -- упасть!» Последняя строка из Брюсова («только сны, без конца, открываются мне») лишний раз иллюстрирует собой то психическое обстоятельство, что вместе с «открывающимися» снами человеку открывается та, по-ту-сторонняя от сознания «сторона» психики. Как уже говорилось, в искусстве умение воспринимать и описывать не случившиеся мысли, а «те», по-ту-сторонние от сознания «впечатления», полученные от всех пяти чувств, а также - от сновидений, - известно как «импрессионизм».

Если во времена Тютчева и Фета «чуткие звезды» всё еще смотрели на человека «с высоты»...
Чуткие звёзды глядят с высоты.
В этом волнении, в этом сиянье,
Весь, как во сне, я потерян стою -
О, как охотно бы в их обаянье
Всю потопил бы я душу свою...
(Тютчев)...

...то с той же, предписанной им природой «высоты», продолжают смотреть на нас и «восходящие звезды» БГ:

Но каждую ночь, когда восходит звезда,
Я слышу плеск волн, которых здесь нет.
(«Электричество»,1983)

По отношению к поэтике Тютчева, Фета, БГ высота и положение звезд в восприятии поэта-наблюдателя были иными во времена Серебрянного Века русской поэзии. В последнем десятилетии 19 века - начале 20 веков человеческое сознание самым очевидным образом стало ощущать себя выше звёзд, что знаменовало собой проживаемую человеком психическую инфляцию. (Блок: «Душа парила ввысь и там звезду нашла», 1901 ) (* 9)

Да, я возьму тебя с собою
И вознесу тебя туда,
Где кажется земля звездою,
Землею кажется звезда.
(Блок, «Демон»)

Это воспарение интеллекта и сознания над истоками своего собственного происхождения (по описанию тысячелетиями известного только в религиозных метафорах), происходило образом, наиболее отчетливо обозначенным Ф.Ницше, говорившем устами Заратустры: «В свободную высь стремишься ты, звезд жаждет твоя душа». Ницшеанское «воспарение» к звездам, скрывающееся за собой психическую инфляцию, так же как и «воспарение» к надзвездным высотам Блока, пророчествовали будущие психические состояния целой популяции; состояния, известные позднее как модернизм и постмодернизм.

"Но ты, о Заратустра, ты хотел видеть основу и подоснову всех вещей; и потому должен ты подниматься над самим собою, все выше и выше, пока даже твои звезды не окажутся под тобой! Да! Смотреть вниз на самого себя и даже на свои звезды -- лишь это назвал бы я своей вершиной, лишь это осталось для меня моей последней вершиной!" Так говорил Заратустра с собою..." ( * 10 )

Психическое состояние человека, ощущающего себя «выше звезд», чревато патологией в условиях, характеризуемых закономерностями функционирования не сознания, но психики в целом. А именно: что-либо, человеком прочувствованное или продуманное, неизменно является показателем психического целого и, даже будучи в этом целостном состоянии «новым» симптомом, неизменно оказывается в роли спускового механизма для автономных (независимых от сознания) процессов психической самоорганизации. Человек не может быть «выше звезд» также, как он не может быть «выше радуги». «По» и «над» радугой, «по» и «над» звездами могут быть только боги. Юнг: «Только боги могут проходить по мосту радуги, смертные люди должны постоянно находиться на земле и являться объектом её законов». (*11)

Она придет ко мне по тысяче ветров,
Пройдя по радуге над городом мостов;
Алмазы звезд в ее руках -
Она их бросит в полночь...
(«Другая», 1974)

«По отношению к женщинам обычным, «земным» и потому находящимся «здесь», на «этой» стороне, гребенщиковская «Она» в тексте «Другая» обнаруживает себя «там», где можно пройти «по радуге». Этим самым обстоятельством, то есть, хождением «по радуге», дополненным способностью «прийти по ветру», «Она» обнаруживает своё божественное происхождение. Будучи «по-ту-сторонней», «Она», тем самым, является именно «другой» (о чём говорит название песни), нежели женщина «земная». А вот «Она» – тоже «другая», тоже - «по-ту-сторонняя» в поэтике Блока:

Невозмутимая, на темные ступени
Вступила Ты, и, Тихая, всплыла.
И шаткою мечтой в передрассветной лени
На звездные пути Себя перенесла.

И протекала ночь туманом сновидений.
И юность робкая с мечтами без числа.
И близится рассвет. И убегают тени.
И, Ясная, Ты с солнцем потекла.
(Блок, 1901)

Когда «Она» имеет «божественное» происхождение и, значит, появляется «с той стороны» сознания, то Её высотная («божественная») соотнесенность со звездами и радугой, никак не может быть приравнена автором к высоте его собственного авторского «Я». Для «Неё» (в Его восприятии) над-звёздная высота допустима по причине эволюционно изначального доминирования бессознательной психики. Для автора же "надзвёздная" высота в условиях сбалансированных отношений между сознанием и породившей сознание бесознательной психикой – недопустима, попросту запрещена установленными природой отношениями между сознанием и бессознательной психикой. В метафорах «звезд» и их «высоты» (как и во всех других метафорах) человек говорит о собственном психическом состоянии, о своём видении себя в метафорах так, как если бы он говорил «на детекторе лжи»: соврать автору, говорящему о себе в метафорах, практически невозможно. Появление в метафорических образах любых противоречащих друг другу «оговорок» исключено фактом само-кристаллизующихся в сознании и психике автора метафорических паттернов, которые позднее (после момента их создания) распознаются и «прочитываются» нами как идеи, стоящие за метафорами. Например, ощущать себя «выше звезд» можно только при условии «смерти бога», случившейся в авторском сознании. Состояние интеллекта способно выступить в роли спускового механизма, перестраивающего, переформирующего состояние психики. В свою очередь, бессознательная психика в качестве реакции, обратной (ответной) на состояние сознания, производит поступающие в сознание (и не объяснимые им) «чувства» и «ощущения», например, ощущение себя «выше звёзд». А уж эти последние (чувства и ощущения) начинают «светиться» в метафорических образах, если точнее, то «светиться» в идеях, стоящих за метафорами. В случаях существования в образной речи внутренних идей, метафоры, скрывающие в себе эти «идеи», выполняют для сознания роль символов, а потому и воспринимаются как символы. Секрет символов в том, что бессознательная психика, воспринимающая мир в образах, способна воспринимать, как если бы «прочитывать», образы-символы без какого-либо их осознания, без какого-либо участия в этом «прочитывании» сознания. Вот почему при соприкосновении с религиозными образами человек способен радоваться непонятно чему. Говорят: «радуется душой» в случаях, когда для интеллекта и сознания эта радость остается необъяснимой.

Интеллект Ницше смог претендовать на над-звёздное место богов только потому, что бог, для Ницше, был «мёртв». В поэтике БГ: «бог жив и он на моей стороне», потому и звезды в восприятии БГ неизменно «выше» его самого. Положение «звёзд» и факт «жизни» или «смерти бога», также как и многие другие сопричастные метафоры, составляют собой единый паттерн, единую картину психического «состояния», которое само по себе является исключительно объективной психической реальностью. Поэтому, в случаях, описываемых как: «дракон приземлился на поле, поздно считать, что ты спишь» - объективен не «дракон», а идея о драконе, образ которого сигнализирует об определенном состоянии психики, исторически наконец-то, признавшей факт существования своих внутренних «драконов».

Человеческий интеллект и самосознание, по своей психической природе, по своей принадлежности к более обширному бессознательному психическому целому, неизменно балансируют на некоторой черте, разделяющей «эту» сторону сознания от «той» стороны бессознательной психики.

Я стою на этом пороге, не зная как двигаться дальше...

Блок, «вознёсшись» к звёздам вслед за своим женским двойником, эту установленную между сознанием и бессознательной психикой черту всё равно что «пересёк». Воспев божественную Прекрасную Даму и вознесся женский идеал «к звездам», Блок, как если бы не удержался на «этом пороге» и сам вознёся к звездам... психологи говорят, провалился на «ту» от сознания сторону. Путь, похожий на блоковский, проделала на «ту сторону» в своём мировосприятии М. Цветаева, которая вслед за Блоком метафорически «вознесла» к звёздам сначала своего «двойника», а потом и сама «провалилась» в «вечность».

Выше звезд,
Выше слов.
Во весь рост Крысолов.
(«Крысолов») (Эткинд, стр. 416-417)

Этот широко известный мифологический «крысолов» и в поэме М.Цветаевой был музыкантом, игрой на своей флейте заведшим в воду сначала крыс, а потом детей. В образе «крысолова» Цветаева отстаивает свой взгляд на искусство и на роль в этом мире художника – музыканта – поэта. Для Цветаевой в образе Крысолова сама она - Поэт, способный быть «выше звезд».

Е. Эткинд: По Цветаевой, «ложь искусства губительна, но прекрасна. Двойственное понимание художника восходит к общей концепции Цветаевой, согласно которой в поэте или музыканте сосуществуют демоническое и божественное начала, Сатана и ангел. О своей Музе она скажет: «Не злая, не добрая, /А так себе: дальняя..» (С.Ельницкая справедливо сопоставляет эти строки с блоковским: «Зла, добра ли, ты вся – не отсюда..- с. 374); об искусстве в целом она будет настойчиво утверждать, «что художественное творчество в иных случаях – некая атрофия совести, больше скажу – необходимая атрофия совести, тот нравственный изъян, без которого ему, искусству, не быть. Чтобы быть хорошим (не вводить в соблазн малых сил), искусству пришлось бы отказаться от доброй половины всего себя...» С.Ельницкая резюмирует: «Искусство вообще, а искусство Слова в особенности, живет по своим собственным законам и, следовательно, исключено из нравственного закона. То есть искусство – вне понятия греха и святости, которые в него привносятся совестью человека». В поэме «Крысолов» расхождение между этикой художника и эстетикой его творчества доведено до высшей точки.» (* 12 )

Отстаиваемая Цветаевой «исключенность нравственного закона» в мировосприятии Поэта (музыканта, Художника) становится для Художника возможной только при особом состоянии его психики. Состояние это, в частности, характеризуется ощущением себя «выше звёзд». Только там, на высоте, недоступной обычному человеку, индивидуум может ощутить себя, по словам Ницше, «вне добра и зла» («beyond good and evil») – ощутить.. и тем самым утратить необходимый психике баланс. (*13)

Цветаева в своем поэтическом облике уже не принадлежала импрессионизму, ведь только в импрессионистической эстетике, пронизывающей собой то, что принято характеризовать как символизм и романтизм, метафоры описывают внутренннее авторское пространство. Поэтика Цветаевой принадлежит скорее «классицизму» и метафора «звезды» в плане описания реальности авторской психики оказалась проговоренной (соскользнула с языка) Цветаевой только в связи с обращением поэтессы к мифу (мифу о крысолове). В целом, образ «звезды» фигурирует в поэтике Цветаевой в соответствии с поэтическими нормами классицизма, согласно которым «звезда» оказывается лишь средством описания мира внешнего (демифологизация), никак не внутреннего (мифологизация). В условиях поэтики классицизма, «та сторона» бессознательной психики уже не символизируется метафорическим образом как это свойственно для символизма-импрессионизма-романтизма, а называется словом в его прямом значении. Согласно внутренним законам «классицизма», цветаевское определение «той стороны» звучит как «вечность». При отказе от мифологической образности, неизменно придающей поэтике черты символизма (романтизма), у «классического» поэта (Цветаевой) остается не так много средств для описания «той стороны». К тому же, у «классического» поэта, в соответствии с выпавшим на его судьбу «духом времени», и особого интереса к мифологизации «той стороны», просто не бывает. Средствами для поэтического самовыражения поэта классического, как правило, являются не метафоры, а слова в их прямом значении, поэтому слово «вечность», эквивалентное по значению образу «той стороны», является у Цветаевой столь часто встречающимся. О как я рвусь тот мир оставить,
Где маятники душу рвут,
Где вечностью моею правит
Разминовение минут. (Цветаева, «Минута», 12 августа 1923 )

В этих строках предпочтение Цветаевой «той стороны», которой принадлежит «вечность» и которая, по своей психической сути, является ничем иным как бессознательной психикой, звучит однозначно. «Минута» - это мир «здесь» и «сейчас». По-ту-сторонней от «минуты» может быть только «вечность». Цветаевская поэтика, так же как поэтика любого другого автора, обнаруживает строгую логику внутреннего паттерна идей, сквозь которые психическое состояние автора обнаруживает себя предельно обнаженным. Например, метафорическое вознесение себя (в образе музыканта «Крысолова») к звёздам будет кристаллизоваться во внутритекстовый паттерн, во всех проявлениях которого автор будет предпочитать «вечность» - «минуте», сказать по-другому, предпочитать мир «той стороны» - стороне «этой», здесь и сейчас. Ф. Ницше устами своего Заратустры тоже предпочитал жизни «здесь» и сейчас - «вечность»: «Никогда еще не встречал я женщины, от которой хотел бы иметь я детей, кроме той женщины, что люблю я: ибо я люблю тебя, о Вечность! Ибо я люблю тебя, о Вечность!»

Эволюция сознания, запечатлевшаяся в метафорической образности истории поэзии, не есть изобретение моей фантазии. Эволюция поэтического (а вслед за ним и нашего) сознания тысячекратно описана отдельными исследованиями в литературной критике.

Например: «Ее (Цветаевой - В.К.) душа принадлежала вечности, символами которой она считала море и небо, земную природу и неземные миры. Поэтому так обостренно она воспринимает конфликт между временем и вечностью. Каждый поэт, по ее мнению, сопричастен вечности, так как, живя в настоящем, он творит для будущего. Под “временем” она понимает сиюминутность, то, что приходит и уходит с человеком, а “вечность” — это бессмертие, в которое уходит душа человека. В стихотворении “Хвала времени” (1923) Цветаева пишет о том, что ей неуютно в современности, поэт за временем “не поспевает”, “время ее души” — недостижимые и безвозвратно ушедшие эпохи прошлого. Но прошлое ушло, в современности нет дома для ее души, поэтому душа ее рвется в вечность, к тому небесному дому, к “тому свету”, о котором она говорит в стихотворении “Новогоднее” (1927). Еще в 1917 году Цветаева делает запись в своем дневнике: “Я ближе всех к мертвому. Может быть, потому, что легче всех пойду (пошла бы) вслед, в Туда! В Там! Домой!” (* БГ: «Кто знает меня и откроет мне двери домой " –В.К.) В отличие от большинства людей смерть вовсе не казалась ей какой-то стеной, рубежом (“Нет этой стены: живой — мертвый, был — есть”), а, напротив, была уникальным способом освободиться от всех земных уз, и от тела (“в теле — как в склепе, в себе — как в тюрьме”) (БГ: «Я загнан как зверь в тюрьму своей кожи» – В.К.), и от временных рамок, которые ограничивают безграничность:

О, как я рвусь сей мир оставить,
Где маятники душу рвут,
Где вечностью моею правит
Разминовение минут..

и от каких-то земных условностей, не дающих любящим друг друга быть вместе:
Дай мне руку на весь тот свет,
Здесь мои обе заняты...


И, может быть, именно этим и объясняется последний шаг Цветаевой — самоубийство, ведь для нее смерть — это лишь “авторское тире”. И недаром незадолго до конца, в последнем стихотворении, написанном за несколько месяцев до смерти, она восклицает: И — гроба нет! Разлуки — нет!» (* 14)

В поэтике БГ на уровне «выше звезд»... нельзя обнаружить человеческого персонажа. «Выше звезд» разве что и есть, так только «серебро господа моего».

Серебро Господа моего...
Серебро Господа...
Выше слов, выше звезд,
Вровень с нашей тоской...
( «Серебро Господа моего...», 1986)

БГ во всех деталях своей поэтики противоположен Ницше, в своё время оказавшемся пророком состояния «постмодернизма». Стоит сравнить гребенщиковский образ «тоски», достигающей уровня «выше звёзд», с высказыванием ницшеанского Заратустры: «Горе! Приближается время, когда человек не пустит более стрелы тоски своей выше человека и тетива лука его разучится дрожать!». Глубина, а точнее, высота надзвёздной «тоски», ощущаемой БГ, опровергает провозглашенную Ницше незначительность человеческих чувств. Ницшеанская эпоха знаменуется предсказанной Ницше утратой способности «ощущать» и «чувствовать» и воцарением (во времена модернизма и постмодернизма) интеллектуального «рационализирования». Вместе с поэтикой БГ, «высокая тоска», а главное способность как к ней,так и к другим высоким «чувствам», обещает вернуться и возвращается в «состояние» проживаемой нами, вслед за нашим Поэтом, эпохи.

Подтверждением моему «ницшеанскому» прочтению «звезд» Блока служит мнение профессионала, хотя и не говорящего об апокалиптичности блоковских звезд (для этого надо иметь «ключ» от Юнга), но по-исследовательски честно эту «апокалиптичность» описывающего: «Блок - один из самых "звездных" поэтов, но и звезды у него не стоят неподвижно в небе (как у И.Бунина, О.Мандельштама) (* 13) Чтобы восхититься закономерностью приведенного факта меняющегося отношения Поэтов к «звездам», в этом месте текста надо иметь в своих ассоциациях упомянутую выше статью Минц-Лотмана – В.К.), а срываются с места, смешиваются со снежным прахом ("Настигнутый метелью", "Неизбежное"). Так означается всевластие ветра в природе: "звезды" - самое высокое, вечное - несутся одна за другой, закручиваются метелью в "вихри звездные".

Метель взвилась,
Звезда сорвалась,
За ней - другая...
И звезда за звездой
Понеслась,
Открывая
Вихрям звездным
Новые бездны.
(Блок,«Настигнутый метелью»,1907)" (* 15)

В библейском «Откровении от Иоанна» падающие дождём звёзды являются синонимом апокалипсиса: «Когда Агнец сломал шестую печать...Звёзды небесные упали на землю, словно незрелые смоквы, опадающие со смоковницы, когда её раскачивает сильный ветер.» (Откровение 6: 12-13). Советская культура этот коллективный психический апокалипсис прожила под видом коллективного Гулага.

Метафора «падающих звёзд» из библейского «Откровения от Иоанна» является широко известным образом в феноменологии психозов. Под метафорой "падающих звезд" индивидуальная психика проживает разрушительные для сознания процессы: «коллективное бессознательное широко открывается и наводняет Эго трансперсональными образами, которые Эго не может выдержать». (*16) Согласно наблюдениям Э. Эдингера, вторжение в сознание бессознательной психики происходит под метафорами вторжения как космических сил «сверху», так и земных «стихий» (вспомните метафору «наводнений» в статье Минц-Лотмана!), вторгающихся в сознание и разрушающих его «снизу». Стихии, врывающиеся в сознание «снизу», столетиями известны как библейские метафоры «всемирного потопа» и «мирового пожара».

Мы на горе всем буржуям
Мировой пожар раздуем,
Мировой пожар в крови -
Господи, благослови!
(Блок, «Двенадцать», 1918)

О блоковской поэме «Двенадцать» в 2000 году Д.А.Щукина пишет: «Пространство и события, просходящие в нём, описаны в категориях эсхатологического мифа («мировой пожар в крови» - это одновременно пожар и потоп). Эсхатологическим катастрофам предшествует нарушение права, морали; преступления (убийство Катьки, грабежи, двенадцать «ко всему готовы, ничего не жаль») ( * 17)

Подтверждение апокалиптичности психического состояния, вначале нашедшего своё выражение в метафорах Блока, а затем поглотившего собой русскую культуру, можно проследить на метафорах «огня», «ветра», «бездны», «скакунов, летящих над безднами».

Д.А.Щукина справедливо отметила «апокалиптический» характер метафор «пожар» и «потоп». Попробуйте избавиться от школьного автоматизма при восприятии этих строк и представьте себе состояние людей, у которых «мировой пожар в крови» - действительно, апокалипсис. Например, состояние Цветаевой, говорившей сама о себе: «Ведь я не для жизни. У меня всё пожар!» Появление в сновидениях образа «мирового пожара» принято считать симптомом угрожающей человеку шизофрении. В библии образы «конца света» являются предостережнием от возможных последствий нарушения сознанием правил «психической гигиены»: нарушения взаимоотношений сознания с бессознательной психикой, фигурирующей в христианстве под метафорой «бога».

Как только автору удается выразить в метафорах нечто по отношению к психической природе человека фундаментально-вечное, так прозвучавшая метафора не только превращается в символ, но и сближается с символами мифологическими и религиозными. В текстах библии тем, кто нарушил установленный природой (богом) баланс между сознанием («Я») и бессознательной психикой («Бог») грозит «огонь»: «Я пролью на тебя Мой гнев. Он сожжет тебя как ветер горячий... Я, Господь, сказал это.» (Иезекииль: 21 : 31-32). Или: «Тот ветер жгучий от меня идет.» (В примечаниях: «На иврите ветер и дух –не одно слово, но похожее слово») (Иеремия: 4: 12)

Почему происходит это (сознательное или бессознательное для автора) сближение метафор поэтических с метафорами мифологическими и религиозными? Потому что библия, как и тексты других мировых религий и мировых мифов, является метафорическим описанием психической жизни человека, описанием взаимоотношений человеческого «Я» с его же собственными, но порождаемыми бессознательной психикой: чувствами, эмоциями, психическими состояними.

В образе «мирового пожара в крови» просвечивает взаимообусловенность и взаимозависимость внешнего («мира») и внутреннего («в крови» - со значением «внутри», как если бы «в сердце»). В библейском описаниии апокалипсиса идея «мирового пожара в крови» звучит следующим образом: «Первый ангел затрубил в свою трубу, и выпал град, смешанный с кровью и огнем, и все это низверглось на землю. Треть земли сгорела, треть деревьев сгорела, и вся трава сгорела. Второй ангел затрубил в свою трубу, и нечто, подобное огромной горе, охваченное огнём, низверглось в море, и треть моря превратилась в кровь.» (Откровение 8 : 7-8). Идея «апокалипсиса» - неотъемлемая часть христианского мифа. Психологическое толкование апокалипсиса кратко сводится к тому, что человек, в чьем сознании отсутствует признание зависимости сознания от своей бессознательной психики, центр которой символизируется именем «бога», рискует своим психическим благополучием. Стихийные, неконтролируемые сознанием компоненты психики могут ворваться в осознающее себя «Эго» человека образами, символизирующими собой «конец света» или образами, близкими «концу света», например, образом полёта «в пропасть черных звезд».

Чтоб огонь зимы палящей
Сжег грозящий
Дальний крест!

Чтоб лететь стрелой звенящей
В пропасть черных звезд!
(Блок, «ТРЕВОГА»)

В сновидениях приближение шизофрении или любого рода умственного расстройства, угрожающего самосознанию человека, может символизироваться образами погибающих людей. Библейские образы «конца света» возникают как символ того, что человеческому самосознанию грозит утрата осознаваемых им связей с внешними миром, миром людей.

И снежные брызги влача за собой,
Мы летим в миллионы бездн...(Блок, «Снежная вязь»)

«Пропасть» и «бездна» - еще одна «апокалиптическая» метафора. Откровения Иоанна: «Пятый ангел затрубил в свою трубу, и я увидел звезду, упавшую с неба на землю. И был ей дан ключ к проходу, ведущему к бездне»(Откровение: 9:1)Образ «бездны» появляется на картине библейского апокалипсиса неоднократно: «Ангел бросил его в бездну..» (Откровение 20:1).

В апокалиптических образах «конца света» внешний мир и люди символически «погибают» для шизофреноидного Эго, которое утрачивает способность к объективному восприятию окружающего. Под метафорой гибнущего в форме вселенских катастроф «окружающего», погибает человеческая способность адекватного восприятия, иначе говоря, погибает человеческое сознание: глубинные слои бессознательной психики всплывают на поверхность, вторгаются в тонкие слои сознания под метафорой «вселенского потопа» и всякого другого рода вселенских и космических катастроф. Примером символа, ярко иллюстрирущего вторжение бессознательных психических «стихий» в сознание человека, и являются блоковские «падающие звезды», под видом которых «небо» (где боги) обрушивается на «землю» (где люди)

(читать следующую главу)

. ...............
* 1 The Collected Works of C.G.Jung. vol.7, par.37 .
* 2 З.Г. Минц, «Образы природных стихий в русской литературе (Пушкин – Достоевский – Блок». В кн.:»Александр Блок и русские писатели», 2000, стр.337-342. В примечаниях на стр.738 сказано: "Статья написана совместно с Ю.М.Лотманом".
* 3 В. Жирмунский, "О поэзии классической и романтической".
* 4 осцилляции: колебания, пульсации, флуктуации.
* 5 К. Юнг, «Вотан»:
* 6 Д.А. Щукина, «Мифологизация пространства у Блока и Булгакова». В кн.: «Александр Блок и мировая культура. Материалы научной конференция 14-17 марта 2000 г», Великий Новгород, 2000, стр.357 – 368.
* 7 Ю. Тынянов, «Пушкин и Тютчев». В кн.: «Архаисты и новаторы», 1929, стр.365-366.
* 8 http://www.feta.kiev.ua/ : «Наряду с Ф.Тютчевым А.Фет - самый "природный" из русских поэтов XIX века, однако не философского, а интуитивно-импрессионистского склада.... Вообще ему близко все гибкое, нежное, летучее, "трепещущее" - природа предстает в отблесках, тенях, сгущениях, отражениях; эти воздушные переливы красок сближают его поэзию с живописью импрессионистов.»
* 9 Здесь и далее «из Ф. Ницше» только: «Так говорил Заратустра»
* 10 В бездействии младом, в передрассветной лени
Душа парила ввысь, и там Звезду нашла.
Туманен вечер был, ложились мягко тени.
Вечерняя Звезда, безмолвствуя, ждала. (Блок)
* 11 The Collected Works of C.G. Jung, vol. 12, p.114.
* 12 Е. Г. Эткинд, «Разгадка «Крысолова». Поэма Цветаевой в контексте немецкой народной легенды и её литературных обработок». В кн.: Е.Г.Эткинд, «Там, внутри. О русской поэзии ХХ века. Очерки.», 1997, стр. 405.
* 13 «О душевном нездоровье Цветаевой, обострившемся с начала войны» - http://www.cofe.ru/blagovest/article.asp?heading=32&article=11639
* 14 http://www.ucheba.com/ur_rus/bilets/literatura/42.htm Дополнительное цитирование с того же сайта на примеры восприятия Цветаевой «вечности» помещено (по причине большого размера цитаты) в «комментариях».
* 15 (http://www.litera.ru/stixiya/articles/734.html )
* 16 E. Edinger, “Archetype of the Apokalypse. A Jungian study of the Book of Revelation”,1999, р.68-69.
* 17 Д. А. Щукина, работа, указанная под * 6, стр. 364