41 «СЕВЕРНЫЙ ВЕТЕР БЬЁТ МНЕ В ОКНО...» ИЛИ «ПОЧЕМУ» ЮНГУ СЛУЧИЛОСЬ ПРЕДСКАЗАТЬ СИМВОЛИЗМ БГ

Предшествующие параграфы, начиная от 22-го, посвящены в основной своей части тому «что?» и «как?» сказали К.Юнг и Борис Гребенщиков общего по поводу человеческой души - психической природы человека. Юнг говорил на языке научных понятий, но сами эти свои «понятия», например, «динамическая структура психики», выстраивал исходя из метафорической образности мифов, религий, сновидений, поэзии. Гребенщиков говорит исключительно на языке поэтических метафор, но использует при этом весь мировой религиозно- мифологический арсенал. Что до научных понятий, то они превращаются у Поэта в те же метафоры. На настоящий момент развития данного текста требующим внимания остаётся вопрос «почему?» Юнгу, выстраивающему свои понятия из идей, стоящих за метафорами, случилось предсказать метафорический символизм БГ.

К.Юнг создал свою, уникальную не только для своего, но и для нашего времени картину мира, на которой наука, религия и искусство, являясь в равной степени продуктом человеческой психики, составляют нечто единое, целое. Юнг, стремясь как и Поэт, если не к поэтической, то к исследовательской честности («стать бы честным пред собою, вот и вся моя мечта»), описал исследованную и прочувствованную им картину мира. При условии правдоподобности научного описания природе описываемого объекта любое научное описание приобретает способность предсказывать. Юнгу случилось предсказать символизм БГ потому как его описание исторической траектории эволюции человеческой психики, эволюции – тысячелетиями находящей своё выражение в метафорах, - является правдоподобным.

В работах Юнга можно встретить абсолютно все метафоры, которые позднее «открылись» поэтическим фантазиям БГ: земля, огонь, вода, луна, ветер, Она. Метафоры, повторяющиеся в историческом времени и культурном пространстве, Юнг называл архетипами. БГ говорит на языке исключительно юнговских «архетипов». Однако главное - это то, что центральными внутренними идеями гребенщиковских метафор являются юнговские (а также В. Соловьёва! *1) идеи христианского божества как святой «четверицы» - вопреки всем привычной «Святой Троицы». (более подробно - § 42-еще ненаписанный). Возникает очередной вопрос «почему?» могло быть предсказано изменение христианской картины мира? Условием, обеспечивающим «предсказанность» изменения христианской картины мира, является «правдоподобие» (!) следующего наблюдения Юнга: метафоры поэтические и метафоры религиозные, так же как и любые другие метафоры, внутренним паттерном своих идей описывают состояние «черного ящика» бессознательной психики, как если бы «говорят об одном».

Есть много высоких материй, мама,
Но я их свожу в одно.
(«Таможенный Блюз», 1984)

Природа или «бог», или что-либо еще, лежащее в основе этого мира, будь оно названным как угодно - то есть, то, что оказалось равно-единым образом выраженным в религиозных учениях, - не изобретало заново уже изобретенные «колёса». Мир устроен фрактально-самоподобно и в структуре любой капли воды светится мировой океан. Черный ящик бессознательной психики, который религиозные и поэтические метафоры описывают внутренним паттерном своих идей, основан на принципах той же нелинейной динамики, что и весь остальной, известный науке мир. Христианское «распятие» - это символ хаоса и крушения жизненного порядка, тогда как идея «воскрешения» - это возникновение в сознании порядка нового уровня, только и возможного при условии приведения изначального состояния системы в хаотически-распятое. Юнг замечал великолепие потенциальной психической энергии, скрытой в хаотических состояниях неврозов. Он также высоко ценил христианство с его центральной идеей «распятия» и говорил, что христианский миф так хорош, что мы должны прожить его заново, теперь уже осознанно. При всём при этом, и в этом был парадокс Юнга, всякий очередной раз сталкиваясь с психической «распятостью» отдельного человека, Юнг стремился не только помочь ему осознать проживаемый им миф, но и изменить сам миф, приведя как миф, так и отдельного человека в необходимый, как казалось Юнгу, черно-белый баланс: будто бы «распято/воскрешенный», но в действительности, «не-распятый» и потому остающийся «не-воскрешенным».

В ходе своей жизни К. Юнг, наблюдающий своих современников, как правило, европейцев и американцев, пришел к неутешительныму выводу о психическом состоянии белой расы в целом. Психически несбалансированное состояние белой расы объяснялось Юнгом нашими общими, по-христиански «неверными», представлениями о боге.... вопреки (что и есть парадокс) его же утверждениям о «великолепии» христианского мифа. Непоследовательность собственных идей? Нет, просто всё истинное имеет парадоксальную природу.

ЮНГ: «Вы знаете, мы несбалансированная раса, наша нервная система очень низкого качества; мы одарены, мы равно как «ветер» и как «пламя», но в нас мало «земли».

Прервём Юнга, чтобы убедиться, что эти метафоры звучат у БГ в том же самом значении: мужчина, а христианское божество мужское – это «огонь» и «пламя»; женщина, которой этому божеству, по Юнгу (и В.Соловьёву) якобы не достаёт – это «вода» и «земля».

Но ты - ребенок воды и земли, А я - я сын огня. («Дерево», 1986)

Если индивидуальная психика проживает общий для культуры религиозный миф, то наш Поэт, согласно христианскому мифу, в котором бог символизируется «огнём» и «пламенем» (*2), правильным образом является «сыном своего отца-«огня».

Я вышел из пламени,
Отсюда вся моя спесь.
(«Послезавтра», 2003)

Божеству, к которому стремится человек, не хватает ЕЁ, которая, равным образом по Юнгу и по БГ, символизируется «водой» и «землёй».

Он смотрел на следы ее жаждал воды ее...(«Почему не падает небо», 1978)

Что они сделали с нашей землей? Что они сделали с нашей прекрасной сестрой? («Мы никогда не станем старше. Чистая вода», 1972)

В «Святой Троице» христианского божества, по мнению равно как Юнга, так и В.Соловьева, отсутствует именно женское начало: земля - женщина - Св. Мария, и удивительно не случайно, что «Она» в восприятии Поэта ассоциируется с «землёй» и «водой». У Юнга «Она» так же символизируется «водой»: «Змея и вода являются материнскими свойства» (* 3 ). «Она» - в текстах БГ, в соответствии с описаниями Юнга, также является «водой», порою «черной»: «они будут плыть по тебе до конца», - в тексте «Марина», 1978, где «Она» имеет негативный оттенок. «Она», опять же, равно как по Юнгу, так и по БГ, - еще и «змея»:

В каждой женщине должна быть змея. («Змея», 1983)

Во всех, вплоть до мельчайшего, фракталах внутреннего паттерна идей, стоящих за метафорами, сквозит признание Поэтом женского начала в добавление к тому божественному мужскому, являющемуся сутью христианского мифа, идеи которого Поэт, так же как и каждый из нас, в буквальном смысле проживает.

Однако же после слов: «мы равно как «ветер» и как «пламя», но в нас мало «земли», Юнг продолжает: «Следовательно, мы главным образом бандиты, воины, пираты и сумасшедшие. Эту характеристику Запада можно увидеть в выражениях наших лиц. Понаблюдайте лица других рас и вы увидите различие: мы имеем все характеристики сумасшедших людей. Это совершенно очевидно – я это наблюдал – и это то, что другие люди думают в глубине самих себя. Мы глубоко чувствительны, и ранимы, и восприимчивы, мы не можем терпеть боль, мы легко возбуждаемся. Мы своего рода гении с большим количеством несносных черт характера. Печально, но это так, и это вероятно объясняется тем фактом, что мы имеем такую одностороннюю идею божества.» (* 4)

Согласно Юнгу, в наших идеях о «боге» и самих себе мы должны вернутся к тому, что метафорически было известно две тысячи лет назад и к чему западный человек неоднократно в своих метафорах пытался вернуться в эпоху раннего христианства, в средневековье, а также в эпоху Серебрянного Века русской поэзии. Суть природы чёрного ящика полнее всего описывается святой...не «троицей», а по Юнгу (и В.Соловьёву), «четверицей», потому как «бог», а вслед за ним и «человек» – есть нечто белое и одновременно черное, есть «бог» и «дьявол», «мужчина» и в то же время - «женщина» - как составные части, как две равноценные половины единого человеко-божества. Согласно взглядам Юнга, историческая траектория развития христианской мысли упрямо и неизбежно возвращает нас к идее не белого («на белом как снег лице»), но черно-белого божества.

Он выглядит бесом, хотя он Господь...(«Сельские Леди и Джентельмены», 1972)

Изменения в идеях, стоящих за метафорами, описывают изменения в восприяти человеком самого себя. Траектория, исторически просматривающаяся во внутреннем паттерне метафор, кроме своей направленности, согласно описанию Юнга, обладает также еще и пульсирующим ритмом. А уж «ритм» - это как смена дня и ночи. Юнг искал в истории метафор аналоги сновиденческим образам современного ему человека и невольно описал все известные исторические «возвращения» к идее «четверицы». Описав исторически известные волны (те же осцилляции) возвращения к черно-белому божеству, Юнг тем самым, описал «ритм» развития христианской идеи на протяжении нескольких тысячелий, задолго до появления христианства как такового, начиная от Древнего Египта и Вавилона. Слово «ритм» или «периодичность» Юнг при этом не употреблял, константируя лишь сам факт каждого исторически очередного «возвращения» к изначально популярным для западной цивилизации идеям черно-белого божества. Исходя из пульсирующей во времени траектории, Юнгу удалось предсказать символизм БГ по той же самой причине, по которой человек, наблюдающий смену дня и ночи, способен утверждать, что за ночью непременно последует утро.

Мы шли туда, где стена, туда, где должна быть стена,
Но там только утро
И тени твоего лица.
(«Северный цвет. Вороника на крыльце..», 2002)

БГ также усматривал наступление «утра» как доброе пророчество возвращения к исторически искому божественному (психическому!) балансу. «Тени твоего лица» подразумевают собой, опять-таки, женский образ, идея которого вспыхивает в метафорах БГ повсеместно под видом «земли», «воды», «луны», «змеи», чего-либо черного, звериного, животного, в свою очередь, сливающегося с символизмом Диониса.

В строках: «мы шли туда..» - само это поэтическое «мы» доказывает, что доброе пророчество «утра» случилось БГ не потому, что он обладает какими-то мистическими (хотя не без этого) свойствами, а потому, что наступление «утра» выстрадали все мы, вся русская культура, называемая в 20 веке «советской». Поэт, на то он и Поэт, сумел выразить то, что витало в воздухе, являясь «духом» его времени; то, к чему русская культура шла не одно столетие.

Скажи мне, зачем тогда
Статуи падали вниз, в провода,
Зачем мы стрелялись и шли
Горлом на плеть?
(«Елизавета», 1991)

Затем и «шли горлом на плеть»... чтобы когда-нибудь «взлететь» новым сознанием... чтобы духовная эволюция, прожитая русскоговорящей популяцией, позволила сказать Поэту в развитие христианской идеи именно то, что ему суждено было сказать и что должно было, по предсказанию Юнга, неизбежно появиться в символах, имеющих значение для всего западного мира. Вот они эти символы:

Твои губы, Мария, они - этот ветер,
Который сорок лет учил меня петь
Из всего, что я видел на этой Земле,
Самое главное было - дать тебе крылья
И смотреть, как ты будешь лететь.


Прийти к пониманию идей, оказавшихся этими символами выраженными, позволяет статья К. Юнга «Психология и религия» ( * 5) . К тому же, статья в целом является одним из наиболее легко прочитываемых доказательств «пророчества» символизма БГ в трудах К.Юнга.

В работе «Психология и религия» способность психики спонтанно и автономно воспроизводить архетипные идеи и образы используется Юнгом в качестве доказательства существования у человека врожденной, способной к самоорганизации психической структуры, подстилающей сознание. Бессознательная психическая структура - «черный ящик» бесознательной психики - эволюционно сформировалась гораздо раньше сознания и интеллекта и, в силу своего более древнего происхождения, по-прежнему, общается с нашим современным сознанием на языке зрительных образов. Черный ящик бессознательной психики, оперирующий информацией, получаемой им как «извне», так и «изнутри», не только «сообщается» с нами в зрительных образах, но и сам лучше всего реагирует и самоуправляется посредством тех же самых зрительных образов. Внутренние идеи, стоящие за метафорической образностью любой религия, обеспечивают кристаллизирующую матрицу для становления и развития индивидуальной психики. Если прав Юнг в том, что не только религиозные, но и поэтические метафоры создают матрицу, которой следует сознание как индивидуума, так и культуры, то поэтическое ощущение Поэтом своего собственного «шаманства» выглядит вполне правомочным:

На юге есть бешеный кактус,
На севере - тундра с тайгой;
И там, и сям есть шаманы, мама,
Я тоже шаман, но другой ...
(«Таможенный Блюз», 1994)

Некоторые зрительные, метафорические образы в результате их бессознательного употребления в ходе тысячелетий приобрели для психики характер символов – своего рода спусковых механизмов, инициирующих самонастройку черного ящика бессознательной психики и его коммуникацию с сознанием уже как следствие случившейся «в ящике» самоорганизации. Любая религия, разговаривающая с нами на языке складывающихся столетиями метафорических символов, помимо воздействия на наше сознание, аппелирует, по большому счёту, к нашему бессознательному психическому устройству. Поэт исключительно точно описывает трансформацию, исторически случившуюся в нашем восприятии религиозных символов, которые мы до самого последнего времени бессознательно воспринимали как «святые». Эволюционирующее самоосознание человеком самого себя уничтожило-таки печать неприкосновенности на религиозном догмате.


У нас был ящик со святым, но с него сбили пломбы
А где-то внутри все равно поет мутант соловей
(«Zoom, zoom,zoom», 2004)

Идея «бога», окончательно «мутировавшая» за какие-то последние полтораста лет, в современном восприятии способна ускользать от метафорических одеяний какого-либо конкретного бога конкретной религии. Та же самая «божественная идея» фигурирует в фантазиях Поэта под самыми различными метафорами, например «соловья» или «голубя».

Белый голубь слетел;
Серый странник зашел посмотреть;
Посидит полчаса,
И, глядишь, опять улетел;
(«Лётчик», 1991)

В работе «Психология и религия» для доказательства эволюции религиозно – божественной идеи в восприятии сознанием «черного ящика» бессознательной психики Юнг приводит метафорические образы из сновидений своего пациента. Цитируемым «пациентом», как теперь стало известно (* 6), оказался квантовый физик, лауреат нобелевской премии, Вольфганг Паули, в своё время бывший не только пациентом, но другом и соавтором К.Юнга. Интерпретация Юнгом сновидений Паули вполне приложима к интерпретации поэтических образов БГ. Почему? Во-первых, уже потому, что БГ воспроизвёл в своих поэтических фантазиях те же самые архетипы, что и Паули. Символизм БГ, будучи «насквозь» архетипным, самим фактом своего появления подтверждает пророческое утверждение Юнга о том, что архетипы (а главный из них – идея бога) способны возникать в человеческой культуре как если бы сами по себе, без какой-либо видимой связи с культурной традицией. Во-вторых, сновидения Паули и символизм БГ интерпретируются одним и тем же способом потому, что сновидения и поэтические фантазии имеют общую природу происхождения – психическую. Потому-то, по причине общей природы происхождения сновидений и поэзии, еще Шарль Бодлер (1821-1867) заметил, что настоящая поэзия по глубине своей образности приближается к сновидениям. А уж гребенщиковская поэзия приближается к образам сновидений как никакая другая.

Ты - мой сон,
Ты светлее всех,
Кто снится мне;
Сон моих снов...
(«Ты - мой свет», 1976)

В сновидениях и фантазиях равным образом светится природа той самой части человеческой психики, которая по отношению к сознанию является «чем-то большим» («Сны О Чем-то Большем», 1986).

Именно к этой, «большей» по отношению к сознанию части, Юнг в работе «Психология и религия» использует определение «другой стороны», что равнозначно гребенщиковским метафорам «той стороны... дня, реки, зеркала».

ЮНГ: «...люди бояться осознавать самих себя. Возможно, что-то действительно существует по «другую сторону» сознания. В переводе на русский язык Руткевичем понятие «другой стороны», к сожалению, превратилось в выражение «за экраном», хотя идея «той стороны» осталась: «Такие случаи хорошо объясняют, почему люди опасаются самосознания. ЗА ЭКРАНОМ может оказаться нечто - кто знает, что именно, - а потому люди предпочитают "принимать во внимание и тщательно наблюдать" исключительно внешние для их сознания факторы.» (* 7)

Потому-то, из-за боязни увидеть что-то спрятанное «за экраном», по ту сторону сознания, спрятанное в бесконечном множестве зазеркальных образов: голубя, соловья, козла, беса, ветра - современный Поэту человек предпочитает «зеркала из глины».

Недаром в доме все зеркала из глины,
Чтобы с утра не разглядеть в глазах
Снов о чем-то большем.
(«Сны о чём-то большем», 1986)

Следуя по тексту «Психология и религия» можно обнаружить, что на странице 42 (* 8), даже в переводе Руткевича, Юнг повторно, совсем по-гребенщиковски, называет бессознательную часть психики «другой стороной»: «Тщательное сопоставление содержания этого сна с другими сновидениями той же серии безошибочно показывает, что представляет собой "другая сторона"». Если эпохе случается быть рациональной, а такой была советская эпоха, то сознание человека занято исключительно своими собственными интеллектуальными свершениями. В «рациональное» советское время (1984) Поэт звал нас туда - в иррациональное зазеркалье нашего сознания и интеллекта.


Мы все-равно идем на другую сторону
Пока мы здесь дай мне руку
Это шаг по лезвию бритвы
Еще одно мгновенье под прицелом небес
Это как снег на губах
Об этом не скажешь словами
. («Дикий мёд», 1984)

Вслед за Поэтом, вместе с духом времени, изменившимся в сторону иррационализма, русская культура в постсоветское время вернулась к забытому религиозному иррационализму «Серебрянного Века» до-советской эпохи. Зачем, кажется, мы вернулись туда, где однажды уже стояли? Чтобы «двигаться дальше», потому как и «туда», в прошлый иррационализм, мы вернулись уже другими, постсоветскими. Если бы русская культура в 1917 году не преодолела религиозный иррационализм своей эпохи, став атеистической, мы бы духовно стояли там же, где стояли. Там, где другие и до сих пор стоят. Так нет же, этого «стояния» не случилось. Чтобы научиться жить, надо было научиться умирать. Русская культура прожила своё советское «распятие» как «жертвоприношение», духовную смерть, чувство вины и стыда, «раскаяние» и «искупление» - все те идеи христианских метафор, которые предшествуют «воскрешению» сознания. Однако обратимся к деталям этой русской картины, развивающейся во времени согласно христианскому мифу.

В истории восприятия человеком самого себя «другая сторона» его собственного сознания наиболее характерно обнаруживает себя появлением в «дверях» сознания божественных образов.

Пограничный Господь стучится мне в дверь («Сельские Леди и Джентельмены», 1982)

Или, с той же самой идеей ощущения божественного присутствия, но только уже в образе «ветра», также появляющегося «с той стороны», но уже не «двери», а «окна»:

И северный ветер бьёт мне в окно.. («Горный хрусталь», 1986)

Появление «божеств» в восприятии человеком самого себя есть закономерно объективный момент в функционировании сознания в пределах неизмеримо более могущественного психического целого. Наблюдательный человек, другими словами, человек, наблюдающий собственное сознание, способен обнаружить принадлежность своего сознания к чему-то более властному, повелевающему, распоряжающемуся его жизнью и судьбой; к чему-то такому, по отношению к которому человеческое «Я» и его сознание являются лишь малой частицей. Например, в поэтическом варианте человеческое «мы» является лишь малой частицей такого природного явления как «ветер».

Это северный ветер - Мы у него в ладонях.
(«Аделаида», 1985)

Человеческое сознание, всматривающееся в своё собственное «зазеркалье», естественным образом уподобляет скорее не «ветру», а самому себе (* 9) что-либо увиденное и прочувствованное, то есть, очеловечивает, персонифицирует свою собственную природу, воспринимая её, эту природу, в виде бога или богов, у которых мы, люди (или «дети божьи»), опять-таки, «в руках у бога» совсем как «у ветра в ладонях».

Смотри, Господи:
Крепость, и от крепости - страх,
И мы, дети, у Тебя в руках.
(«Никита Рязанский», 1991)

Доводя до совершенства (осознанно или бессознательно-поэтически) рисуемую им в образах картину мира, Поэт непременно обратится к женской природе божества посредством той же метафоры «ветра» и тех же «рук»:

Твои губы, Мария, они - этот ветер
...............................
Так что, Мария, я знаю, что у тебя в голове,
Мое сердце в твоих руках, как ветер на подлунной траве.
Луна источает свой целительный мед...
(«Мария
Эй, Мария, что у тебя в голове...», 2001)


Метафоры «в руках у бога», «в ладонях у ветра», наконец, предсказанное Юнгом: «в руках у Марии», а Мария христианскому миру известна единственно как «Святая Мария»- мать Иисууса Христа, равным образом выражают суть религиозной идеи как таковой. Религиозная функция психики сводится к тому, что человек воспринимает самого себя как всего лишь часть от большего по своему значению целого, что происходит в точном соответствии с природой человеческого сознания, составляющего лишь часть от бессознательного психического целого.

Метафоры, используемые для описания человеком своей собственной психической природы, могут быть самые разные (Вишна, Митра, Зевс, Будда, Аллах, Иегова, Христос, .... Гарсон N 2), однако метафоричность описания отнюдь не умаляет объективной природы того, что стоит за неимоверным множеством метафор. Гребенщиковское ироничное «Джа» в качестве собирательного имени для всех богов одновременно («но я их свожу в одно») иллюстрирует новое, предсказанное Юнгом психологическое понимание природы религиозного чувства.

Джа даст нам всё...(«Единственный дом», 1981)

Что общего между «психологией» и «религией», объединенными в заглавии работы Юнга союзом «и»? И та, и другая сфера человеческого знания описывают природу человеческой психики. Психологи называют религиозной функцией психики возникающее в сознании чувство/ощущение своей причастности к чему-то большему, повелевающему, распоряжающемуся жизнью, судьбой, смертью. Религии то же самое отношение между сознанием и тем, что этим сознанием «повелевает», именуют отношениями между человекои и богом. Стоит обратить внимание на тот факт, что религиозное чувство, это чувство-ощущение зависимости «от бога», как от «чего-то большего», возникает в сознании индивидуума как будто бы само по себе, независимо от географии и исторического времени, облачаясь в одеяния самых различных богов.

Иван Бодхидхарма движется с юга На крыльях весны;
Он пьет из реки,
В которой был лед.
Он держит в руках географию
Всех наших комнат,
Квартир и страстей…
(«Иван Бодхидхарма», 1984)

Сама по себе способность сознания испытывать религиозное чувство свидетельствует о психической самоорганизации, происходящей изнутри психики как отдельного индивидуума, так и тех, кого мы привыкли в прошлом называть религиозными гениями.

То, что психология описывает в понятиях, религиозный догмат описывает в метафорических образах. В отношении полноты и целостности описания «черного ящика» наука, по мнению Юнга, всё ещё уступает религии.

ЮНГ: «Сколь бы утонченной ни была научная теория, с психологической точки зрения сама по себе она имеет меньшую ценность, нежели религиозный догмат. Причина здесь весьма проста: ведь теория по необходимости является в высшей степени абстрактной, совершенно рациональной, в то время как догмат выражает посредством образа нечто иррациональное. Иррациональный факт, каковым является и психика, куда лучше передается в образной форме. Более того, догмат обязан своему существованию, с одной стороны, так называемому непосредственному опыту "откровения" (богочеловек, крест, непорочное зачатие, Троица и т.д.), с другой - сотрудничеству многих умов, которое не прекращалось на протяжении веков. ..... Упомянутые мною христианские догматы характерны не только для христианства. Они столь же часто встречаются в языческих религиях и, кроме того, могут спонтанно появиться вновь и вновь в форме самых разнообразных психических явлений, подобно тому, как в отдаленном прошлом они имели своим истоком галлюцинации, сновидения, состояния транса. Они возникли, когда человечество еще не научилось целесообразно использовать умственную деятельность. Мысли пришли к людям до того, как они научились производить мысли: они не думали, а воспринимали свои умственные функции.» (* 10 vol.11, р.45-46)

Пример религиозной идеи, продиктованной сновидениями если не буквально, то поэтически:

Но та, кто смотрит на меня из темноты пролетов,
Не слыхала про крылья,
Она не знает, что это сны.
(«Сны», 1984)

На тех же страницах текста «Психологии и религии» Юнг произносит нечто весьма важное для понимания психической природы религии. В наши пост-юнговские дни уже трудно кого-либо удивить тем, что поэтические фантазии по природе своего происхождения близки сновидениям. Однако утверждение, сделанное Юнгом в 1937 году о том, что «фантазии» религиозные также близки по своей природе всё тем же сновидениям, было и теперь остаётся еретической неожиданностью для многих. Тем не менее, Юнг сказал то, что он сказал: «Догмат подобен сновидению,... ..... он отражает спонтанную и автономную деятельность объективной психики, бессознательного. Такой опыт бессознательного представляет собой значительно более эффективное средство защиты от непосредственного опыта, нежели научная теория, которая не принимает во внимание эмоциональную значимость опыта. Напротив, догмат в этом отношении необычайно выразителен. На место одной научной теории скоро приходит другая, догмат же неизменен веками. "Возраст" страдающего богочеловека, по крайней мере, пять тысячелетий, а Троица, наверное, еще старше.»

Если «догмат подобен сновидению», то, следуя логике утверждения в обратном порядке, и сновидение отдельного человека может содержать в себе религиозные идеи? Конечно же, ведь в религиозной идее выражена суть природы сознания – его зависимость от «чего-то большего». Поэтому сновидения, являющие сознанию образы функционирующей психики в целом, будут стремиться воспроизвести сознанию идею зависимости «от чего-то большего» снова и снова... но только при условии такого сознания, которое способно смотреть внутрь самого себя, а для этого «зеркала» должны быть не «из глины».

Юнг в продолжении всех своих работ рассматривает в сновидениях религиозную функцию. Последняя проявляется в том, что сновидения индивидуума пытаются обеспечить индивидуальное сознание матрицей тех идей, согласно которым сознанию предстоит «кристаллизоваться» в «целое» и эти формирующие сознание идеи могут быть (если их удаётся тому же сознанию разглядеть) по своей природе столь же «матричными», кристаллизующими, обеспечивающими психическую целостность, сколь и идеи конкретной религии. Психика религиозна по самой своей природе, суть которой есть самоорганизация. Наблюдательное, пытливое сознание способно ощутить себя частью самоорганизующегося целого (традиционно приписываемого богам) и это ощущение будет тем чувством, которое Юнг называет «непосредственным» опытом, то есть, опытом религиозным, но происходящим вне какого-либо церковного догмата.

..зеркала из глины... Чтобы с утра не разглядеть в глазах
Снов о чем-то большем.
(«Сны о Чём-то Большем», 1986)

Среди более четырехсот сновидений Вольфганга Паули Юнг выбрал для рассмотрения в работе «Психология и религия» сновидения с религиозным содержанием.... выраженным любимыми метафорами Гребенщикова: вода, воздух-ветер, огонь, земля, дом, комната, змея, золото, камень.

ЮНГ: «Главные символические фигуры любой религии всегда выражают определенную моральную и интеллектуальную установку. В качестве примера я мог бы взять крест со всеми его многообразными религиозными значениями. Другим главным символом является Троица. Она имеет исключительно мужской характер. Бессознательное (бессознательная психика Паули – В.К.), однако, превращает ее в четверицу, которая одновременно есть единое, подобно тому как три лица в Троице являются единым Богом. Древние натурфилософы представляли Троицу как "imaginata in natura" (Представленная в природе (лат.).). как три aswmata (Бестелесных (греч.)), или "Spiritus", или "volatilia", а именно, как воду, воздух и огонь. Четвертая составная часть - это to swmtion - земля, или тело.» (* 11)

Образы «воды», «воздуха-ветра», «огня», «земли» в своей совокупности являются «стихиями». Образы природной стихии примечательны именно своей «стихийностью», неподвластностью человеческой воле. Стихийность и неподвластность психических событий, которые случается наблюдать сознанию в самом себе, наиболее отчетливо характеризует «религиозную» природу сознания, а именно: зависимость сознания от случающихся в психике процессов: переживаний, чувств, эмоций. Сознание, способное честно признаться себе в том, что не управляет чувством ему случившимся, непременно обратится к идее «бога». Потому как: если «ЭТО» чувство во мне – мне неподвластно, то кто источник и причина случившегося? Конечно же, причиной случившихся нам чувств будет тот, у кого мы «в ладонях» (ветер) или «в руках» (бог). О сознании, наблюдающем случившееся ему чувство, лучше всего, прямее, незамаскированнее, говорит Маяковский:

Вот я богохулил .
Орал , что бога нет ,
а бог такую из пекловых глубин ,
что перед ней гора заволнуется и дрогнет ,
вывел и велел :
” Люби ! “ .
(Маяковский, «Флейта-позвоночник», 1915)

Уже не «богу», как у Маяковского, но «ветру» приписывает БГ что-либо новое, случающееся его душе. Поэтическое сознание, его «Я» противопоставляется «ветру» - как тому, что «больше» этого «Я», что этому «Я» неподвластно и не принадлежит.

И то, что я знаю, - это то, что я есть, И северный ветер бьет мне в окно...
Эта строка, как будто бы из «Аделаиды», обнаружилась в Поэтическом Словаре Т. Мальковой. В официальном тексте «Аделаиды» этой строки как будто нет, но, по-видимому, она там была, потому как «поиск» источника фразы упрямо отправляет к тексту «Аделаиды».


Ветер, туман и снег.
Мы - одни в этом доме.
Не бойся стука в окно -
Это ко мне,
Это северный ветер,
Мы у него в ладонях.
(«Аделаида», 1985)

Если у Маяковского первопричина его чувства любви приписывается «богу», то у БГ то же любовное чувство, появившееся в сознания, оказывается связанным с образом «ветра» именно потому, что идея «бога» облачается в восприятиии БГ метафорическим образом «ветра. Если бы раньше сказали: «бог любви», то БГ предпочитает «ветер любви». Идея за метафорами «бога» и «ветра» остаётся, однако же, той же самой: появление любовного (как и любого другого) чувства оттуда - с той стороны сознания.

Ветер любви пахнет, как горький миндаль. («Пока Несут Сакэ», 1999)

«Ветер», теперь уже не «бог», может научить нас «видеть», потому как «вернёт нам глаза», к тому же «на другой стороне» сознания:

По другую сторону дня
Мы уйдем
В ту страну, где ветер
Вернёт нам глаза;
(«Апокриф», 1976)

«Ветер» - как нечто божественное («Что делать смертному с плотью, В которой нет ни цветов, ни ветра?») скажем, как некий божественный дух, по своей внутренней идее объединяется с образом «другой стороны дня». Это и есть внутренний паттерн религиозной идеи, стоящей за метафорами. Прочитываете «патерн», - и образ «лезвие бритвы» открывается вашему восприятию как ... граница между сознанием и бессознательной психики.

Я держусь на краю, капитан Белый Снег..
. И стою на этом пороге, не зная. Как двигаться дальше...
А я все пляшку не глядя на ледяном краю...
Есть грань, за которой железо уже не ранит...
Почему У Гребенщикова так много «лезвий ножей», «линий огня» с идеей «разделяющей черты»? Потому что Поэт в себе самом ощущает эту «черту», этот порог – провал между сознанием и бездонной глубиной бессознательной психики.

...я - черта, за которой провал
(«Навигатор», 1994)

(продолжение следует)

(читать следующую главу)

..............................
* 1 В. Соловьев, «
* 2 цитата: «бог как огонь и пламень...
* 3 The Collected Works of C. Jung, vol. 5, p.350 * 4 («Jung's Seminar on Nietzsche's Zaratustra”, edited and abridged by James L. Jarrett, Bollingen Series HCIX, Princeton University press, 1998, p. 271)...
* 5 http://www.jungland.ru/node/1807 К.Юнг, «Психология и религия» в переводе Руткевича. К сожалению, ни страниц, ни традиционных для юнговских переводов ссылок на номера параграфов немецкого издания не существует в этом переводе, в последней трети которого пропущены также несколько страниц первоисточника. По причине отсутствия постраничной нумерации в русском переводе, единственно возможным для меня способом цитирования остаётся английский перевод той же статьи в полном собрании сочинений Юнга. Статья «Психология и религия» помещена на первых страницах одиннадцатого тома, который в целом называется: «Psychology and Religion: West and East».
* 6 Lindorf, David P. «Pauli and Jung: the meeting of two great minds», Wheaton, 2004.
* 7 The Collected Works of C. Jung, vol. 11, р. 14
* 8 Стр. 42 - единственный способ обнаружить ту или иную страницу английского варианта в русском переводе – это считать русский перевод постранично. Удача хотя бы в том, что английский вариант текста начинается в одиннадцатом томе с первой страницы.
* 9 Воспринимая свою собственную природу, человек в своём сознании уподобляет самому себе то, что находится за границами сознания, иначе говоря создаёт себе бога или богиню «по образу и духу своему».


Мне нужно на кого-нибудь молиться.
Подумайте, простому муравью
вдруг захотелось в ноженьки валиться,
поверить в очарованность свою

! И муравья тогда покой покинул,
все показалось будничным ему,
и муравей создал себе богиню
по образу и духу своему.
(Окуджава, 1959)

* 10 The Collected Works of C. Jung, vol. 11, р.45-46
* 11 The Collected Works of C. Jung, vol. 11, р. 62-63)