42 СКВОЗЬ МОЖЖЕВЕЛОВЫЙ ВЕТЕР, СКВОЗЬ ПЛАМЯ, ЧИЩЕ КОТОРОГО НЕТ...

Юнг считал, что источником любого психологического дисбаланса является нарушение сознанием религиозной функции, которая является центральной для природы того же самого сознания. Сновидения, случающиеся сознанию, неизменно пытаются довести до сознания командное значение центра его же бессознательной психики. То есть, для того, чтобы стать психически более здоровым, человек должен быть осведомлён о присутствии в себе более великой личности, нежели его собственное «Я».

И, похоже, права людская молва,
И все - только сон, Гарсон No.2;
А раз это сон - что ж ты стоишь, Гарсон No.2?!
(«Гарсон номер два», 1994)

«Великая личность» номер два, обнаруженная сознанием в своей собственной природе, выступает по отношению к сознанию в роли этакого «чужака» - «не-меня»... другого во мне.

Мне не вытравить из себя чужака...

Сновиденческие картины с религиозным содержанием, взывающим к установлению в сознании психической целостности, возможной только при условии объединения «этой» и «той» стороны сознания, Юнг называет «мандалами». Само по себе слово «мандала»( * http://www.crystalinks.com/mandala.html) – есть религиозная метафора для обозначения психической целостности. Как пишет википедия, «мандала символизирует сферу обитания божеств». На языке Юнга и Гребенщикова, мандала символизирует собой непременный синтез «этой» и «другой стороны». Будучи похожими на сновидения, тексты БГ «поют» человеческому сознанию, находящемуся на «этой стороне», о великом значении «той стороны».

Вечные сумерки времени с одной стороны,
Великое утро с другой.
.......................
Великий дворник, великий дворник
В полях бесконечной росы,
Великий дворник, великий дворник...
(«Великий дворник», 1987)

Образ восточной мандалы можно встретить на обложках альбомов «Аквариума». Оставаясь «честным пред собою», то есть никак не отказываясь от скепсиса сознания, присущего его времени, БГ нередко употребляет религиозные понятия с иронией:

Мандала с махамудрою мне светит свысока...
(«Волга-Матушка, Буддийская Река», 1993)

Однако действительными «мандалами», то есть, картинами, взывающими к психической (религиозной) целостности, в поэзии БГ являются сами по себе поэтические тексты, столь похожие на сновидения Вольфганга Паули, описанные Юнгом. Оказываясь «мандалами» с религиозным содержанием, песенные тексты БГ производят целительный, психотерапевтический эффект на читателей и слушателей. Однако читателя и слушатели не думают и не замечают «психотерапии», они просто радуются увиденной и прочувствованной «красоте» поэтических текстов. С этой «радости» начинается... теперь уже надо сказать, «начиналось» ... обновление духовного (психического) состояния, известного как постмодернизм.

Так начнем все с радости...
(«Мальчик», 1987-88)

Юнг считал, что мандала представляет собой центр бессознательного (C G Jung: Memories, Dreams, Reflections, pp.186-197). Появление мандал в сновидениях и, равным образом, в поэтических фантазиях подсказывает сознанию путь достижения психической целостности. Буддисты сказали бы, путь к внутреннему Будде. Внутренняя идея образа библейского Христа раскрывается в библии столь же поэтическими, сколь и чисто «религиозными» средствами. Идея божественного начала в библии остаётся фрактально-самоподобна на манер того, как это происходит в поэтических текстах. Метафора для выражения той же самой, фрактально повторяющейся «божественной» идеи может быть какая угодно и этой метафорой в библейских текстах становится, в частности, образ того же, что и в буддизме, «пути»: «Иисус сказал: «Я – ваш путь, истина и жизнь. Никто не придёт к Отцу, кроме как через меня» (От Иоанна 14:6).

Идея метафоры «путь» продиктована тем, что внутренняя духовная эволюция, неизбежно проживаемая человеком(«..если дерево растет, то оно растет вверх, и никто не волен это менять»), есть движение чувств, эмоций, переживаний, мыслей в индивидуальном времени. Не случайно в своих текстах БГ непременно куда-то движется, выстраивая окружающее пространство из архетипных метафор, внутренние идеи которых оказываются равными по своему великому «религиозному» значению мандалам.

Я вхожу в комнату, я буду в ней ждать («Горный Хрусталь», 1986)

Вот идут с образами - с образами незнакомыми («Волки да вороны», 1991)

И я иду, как все, спотыкаясь об эту тень.
(«Цветы Йошивары», 1999)

Иду по битым стеклам линии огня («Брат Никотин», 2001)

В детстве мне снился один и тот-же сон:
Что я иду весел, небрит, пьян и влюблен
(“Голова Альфредо Гарсия», 2005)

Я пошёл к колодцу, но в ведре моём дыра.. («Дуй, ветер», 2006)

Говоря о сновиденческих «мандалах» не только Паули, но и других современных ему людей, Юнг замечает следующее: «Современная мандала есть непроизвольная исповедь об особого рода умственном состоянии. В мандале нет Божества, нет и подчинения или примирения с Божеством. Место Божества, похоже, занято целостностью человека.» (vol. 11, р. 83)

Восприятие человеком самого себя эволюционирует. Время Маяковского, согласно которому Маяковский именовал «богом» то, что БГ именует «той», «другой стороной», уже нельзя назвать нашим временем. Как заметил Юнг, в сновиденияниях современного ему человека первой половины 20 века дух времени знаменуется отсутствием божественной персоны в восприятии человеком своей собственной природы. Прежнего, по-Маяковскому, обожествления «той стороны» не происходит, а если и происходит, то к обожествлению присоединяется ирония. Сознание человека всё больше воспринимает по-ту-стороннее от сознания, населенное богами «зазеркалье», именно как зазеркалье. Другое дело, что не все способны видеть в себе своё собственное зазеркалье, поэтому Поэт сокрушается о том, что мы живём в «комнате, лишенной зеркал», а зеркала у нас если и есть, то «из глины».

В восприятии сознанием своей собственной природы, по утверждению Юнга, «богом» становится сам человек и в своё собственное зазеркалье он отправляется сам.

Мы все-равно идем на другую сторону («Дикий мёд», 1984)

Мы уйдем за дождем,
Разбив зеркала.
....................
По другую сторону дня
Мы уйдем
В ту страну, где ветер
Вернет нам глаза;
(«Апокриф», 1976)

Само название «Апокриф» указывает на осведомленность БГ о том, что он пишет религиозные тексты. В западной культуре апокрифальными текстами считаются те религиозные тексты, которые исторически остались за пределами библейских текстов, не войдя в их число. В «Апокрифе» БГ говорится, что не «бог», но «ветер вернёт нам глаза». Образ «ветра» - еще одна библейская метафора для выражения божественной идеи. «Ветер» тысячелетиями символизирует собой нечто, находящееся на «другой стороне» человеческого сознания: «Идёт ветер к югу и переходит к северу, кружится, кружится на ходу своём, и возвращается ветер на круги свои». (Экклезиаст: 1- 6). Образ «ветра» как носителя идеи божества у БГ многократно переплетается с идеей «этой» и «той» стороны. В нижеследующих строках «ты» - здесь, на этой стороне, но часть тебя, твоя «листва» находятся «там» - «на ветру».

Ты живешь здесь - твоя листва на ветру...
("Трудовая пчела", 1985)

В образе «ветра», как метафоре для описания психических процессов, важна идея неподчиненности каких-то природных сил человеческому «Я». Идея божества, стоящая за метафорой «ветра» раскрывается изнутри текста самой библии: «Ты не знаешь, куда дует ветер и как растёт дитя в теле матери, и также ты не знаешь, что сделает Бог, который вершит всем».(Еклесиаст 11:5)

Опять же, библия: «Тот, кто образует горы, создаёт ветры и внушает Свои мысли человеку. ...Имя Ему – всемогущий Господь Бог».(Амос 4:13) Боги, как нечто по своей идее недостижимое, всегда жили на вершинах гор.

Ветер с вершин будет нам снегом...
("Горный хрусталь", 1986)

Библейская фраза: «В жизни всё также бесмыссленно, как пытаться поймать ветер» повторяется в тексте библии многократно (например, Екклесиаст 2:17; 4:4). Не знаю как раньше, но в одной из современных публикаций библии существует подстрочный комментарий к библейскому выражению «поймать ветер»: «поймать ветер... или «Это очень беспокойно для духа». Слово, означающее «беспокойно», может также означать «страстное желание», а слово, означающее «дух» может также означать «ветер». (Библия, стр.626)

Метафора «ветра» появляется в тексте Юнга «Психология и религия» на странице 49. По выражению Юнга, «религиозный дух – это ветер, который дует там, где его слышат».

«Возможно, это - радость; Возможно, ветер даст нам новое имя.
("Дикий мёд", 1984)

Метафорический образ «ветра» в качестве определения «религиозного духа» (что само по себе метафора, но уже религиозная) у Юнга являеется перифразой библейского: «Ветер дует, куда ему угодно. Ты слышишь шум его, но не знаешь, откуда и куда он дует. Так и тот, кто родился от духа» (От Иоанна 3:8)

Для передачи идеи «божественных сил» гребенщиковский образ «ветра» усиливается образами «огня», «пламени», «жара», столь же «библейскими» по своему происхождению в языке, сколь и «ветер».

Говорят, что был ветер - ветер с ослепительным жаром
(«На Ее Стороне», 1997)

Библия: «Я пролью на тебя Мой гнев. Он сожжет тебя как ветер горячий».
(Иезекиль 21:30)

«Я брошу вас в Мой огонь и расплавлю. Этот огонь – Мой пылающий гнев».(Иезекиль22:20)

«Тот ветер жгучий – он от Меня идёт...»(Иеремия 4:12)

«Слова, Иеремия, которые тебе даю Я, будут как огонь...»(Иеремия 5:14)

«...когда Он придёт. Он будет как пылающий огонь...(Малахия 3:2)

Среди множества гребенщиковских метафор для выражения идеи духовного движения (роста) есть метафора «мальчика», идущего «в ещё неоткрытой» (сознанию) «земле». Мальчик «идёт» - и это образ движения сближается по своей идее с метафорой христианско-буддийского «пути». Речь явно идёт о духовном «пути», который предстоит пройти мальчику.

Вот идёт мальчик..
.................................
Сквозь можжевеловый ветер
Сквозь пламя, чище которого нет
(«Мальчик», 1987-88)

«Пламя, чище которого нет» - не может быть ничем иным как пламенем «божественным». Библия: «И явилась Слава Господня, подобно огню, пылающему на вершине горы..» (Исход 24:17) Сомнений в присутствии идеи «божественного» не остаётся, когда «негасимый свет» (вариант того же «негасимого огня», известного в разговорном языке как «неопалимая купина») приписывается «Ему», истинному:

Ты все мне простил, и я знаю - ты истин;
Но твой негасимый свет гаснет, коснувшись руки.
(«Имя моей тоски» 1999)

Нечто «неугасимое» есть свойство или признак «вечного», а «вечное» всегда на стороне «богов».
ЮНГ, интерпретирующий образы сновидений Паули: "Неугасимый огонь - это хорошо известный атрибут Божества не только в Ветхом завете, но и как allegoria Christi в неканонической логии, упоминаемой в "Гомилиях" Оригена: "Ait ipse salvator qui iuxta me est, iuxta ignem est, qui longe est a me, longe est a regno" (Говорит сам Спаситель: кто близко от меня, близко от огня, а кто далеко от меня, далеко от царства). Со времен Гераклита жизнь изображалась как pur aeixwon (вечно живущий огонь), и так как Христос называет себя жизнью, то это неканоническое высказывание становится понятным и даже достоверным. Символика огня как "жизни" входит в структуру сновидения - подчеркивается "полнота жизни" как единственный законный источник религии.» (перевод Руткевича, vol. 11, p. 36)

Есть пламя, которое все сжигает...
(«Маша и медведь», 1999)

Стоит вернуться к образу «мальчика», идущего «сквозь можжевеловый ветер, сквозь пламя, чище которого нет». Предположим, идея «божественных» сил, управляемых человеческим сознанием и человеческой судьбой, действительно, присутствуют в образах «ветра» и «пламени, чище которого нет». Предположим, что Юнг прав в том, что «божественные силы», сами по себе, есть природа человеческой психики, спонтанная, способная к саморегулированию и стремящаяя к балансу, гармонии и красоте. Правдоподобие интерпретации метафор «ветра» и «пламени» оказывается ключом, открывающим читательскому восприятию целую картину духовной жизни или духовного «пути», по которому движется поэтический «мальчик» Бориса Гребенщикова. «Мальчик» - всегда символ будущего, символ будущих духовных (психических) состояний, только обещающих случиться и не случайно, что «мальчик» идёт «в еще не открытой земле, на которой пока лежит снег». Образ «снега», в особенности чистого первого снега, был нзлюбленной метафорой французских символистов, повлиявших на символистов Серебрянного Века.

Мимо горных ручьев, мимо стоячих камней
Мимо голубых куполов, из которых бьет свет,
Мимо черных деревьев,
Трепещущих в ожиданьи весны
Мимо магнитных полей, морочащих нас
Мимо золотых мертвецов,
Пришедших узнав, что мы спим
(«Мальчик», 1987-88)

Вся эта, пока ещё «неоткрытая» сознанию современного человека, «земля» с её «горными ручьями» (символ «воды», бегущей с горных «вершин», на которых всегда «боги»); ...отсюда: «ветер с вершин будет нам снегом»; ...«стоячими камнями», бывающими в других поэтических обстоятельствах «живыми»; «голубыми куполами, из которых бьет свет» - есть собственно психическая жизнь, бьющая ключом и светом, если уметь смотреть в своё собственное зазеркалье. Подтверждение тому, что в поэтических метафорах речь идёт о психической матрице, по своему содержанию «религиозной», обнаруживается незамедлительно, потому как мальчик «идёт» не только мимо предметов внешнего мира, но и мира внутреннего:

Мимо сокрушенного сердца, у которого больше нет сил
Мимо объяснения причин и мимо отпущения грехов
(«Мальчик», 1987-88)

Если предметы внешнего мира: ветер, пламя, купола, ледяные статуи, Митьки, "те, кто не пьёт", - оказываются в единном пространстве с «принципами», «сокрушенным сердцем», «начинаниями,вознесшими мощно, но без имени», - то всё это говорит о чём-то одном – о жизни не внешней, но внутренней: психической жизни человека. Примечательно, что мальчик идёт также «мимо этой и той стороны стекла». Если «эта сторона» принадлежит человеку, а «та», другая, по-ту-сторонняя – богам, то кем оказывается этот наш, идущий «мимо» той и этой стороны «мальчик» - символ нашего духовного будущего? В. Соловьев, предвестник поэзии Серебрянного Века, давным-давно нашел определение для будущего человека, который и в наши дни всё еще остаётся мальчиком. Гребенщиковский «Мальчик» обещает стать, по-Соловьёву, богочеловеком.

Вот идет мальчик
И он просто влюблен
(«Мальчик», 1987-88)

У мальчика, как и автора, как и у всех нас с вами, - всего лишь «есть одно сердце»...

Только одно безоружное сердце
И оно не может отказаться
Не умеет отказаться любить
Не может, не хочет
Не умеет отказаться любить....
(«Мальчик», 1987-88)

Библия: «Как Отец возлюбил вас, так и Я возлюбил вас. Если будете следовать моим заповедям, то и в любви Моей пребудете, как Я следовал заповедям Отца и пребываю в Его любви...Вот что Я заповедую вам: любите друг друга».(От Иоанна 15: 9, 10, 12)

В.Соловьев более ста лет назад нашел рациональное определение для того психического состояния, символа которому ни религиозного, ни поэтического, в его время еще не случилось. Культура, как и отдельный человек нуждаются в символах, потому как душа (бессознательная психика) лучше всего (а может быть, единственно) воспринимает идеи, выраженные метафорическими образами. БГ выполнил задачу, поставленную Серебряным Веком русской поэзии, потому как создал символы, движение к которым началось более ста лет назад. Закономерно для души, вечно и непрестанно ищущей ответы на вопрос о собственной природе, БГ ощущает себя на том же месте, где когда-то думал о жизни А.Блок:

Умрешь - начнешь опять сначала,
И повторится все, как встарь,
Ночь, ледяная рябь канала,
Аптека, улица, фонарь. (А.Блок, 1912)

Отрубился в час, а проснулся в три,
Полнолуние выжгло тебя изнутри,
На углу у аптеки горят фонари
И ты едешь...
(Б.Гребенщиков, "Терапевт", 2003)

(читать следующую главу)