43 "ДА ХРАНИТ ТЕБЯ ИЗИДА"

Очень трудно и порой просто невозможно держать в осознанном внимании сразу хотя бы несколько тех измерениий, что существуют в поэтически нарисованной образной картине. «Образная» картина на то и образная, что содержание её образов не ограничивается прямыми логическими связями между сказуемыми и подлежащими, а аппелирует в столь же образном индивидуальном восприятии текста сразу к нескольким измерениям, существующим по отношению к друг другу нелинейно. Так в картине, созданой четырьмя строками «Терапевта», присутствует несчётное количество интертекстуальных измерений, встроенных в друг друга.

Отрубился в час, а проснулся в три,
Полнолуние выжгло тебя изнутри,
На углу у аптеки горят фонари
И ты едешь...
("Терапевт", 2003)

Одно из измерений, в связи с которым эти же самые строки уже дважды мной цитировались, - уходит своим происхождением в поэтику Серебряного Века. В образах «ночи», «аптеки», «фонарей» текст БГ перекликается с текстом А.Блока «Ночь, улица, фонарь, аптека...», 1912) Читательскому восприятию удаётся уловить скрытую в строках интертекстуальность при условия знакомства с более широким культурным и языковым контекстом, в котором появляется и которым порождено каждое поэтическое «цитирование». Любая другая, скользнувшая в поэтических фантазиях фраза или образ (например, «Изида») зачастую открывают собой очередное новое измерение авторских и читательских ассоциаций.

Так взлетев вопреки всех правил,
Разорвав крылом провода,
Ты оказываешься опять
Там, где всем нужно спать,
Где каждый день, как всегда -
Да хранит тебя Изида
("Терапевт", 2003)

Как и в хорошем сне, в хороших (то есть, в самопроизвольно случившихся) поэтических ассоциациях, помноженных на интуицию авторского сознания, нет ничего бесмысленного. Все образы, казалось бы с точки зрения линейной логики, беспорядочно нагроможденные друг на друга, в действительности, связаны своими внутренними идеями (конечно, при условии, если стихи случились автору наподобие сновидений, а не сконструированы его интеллектом тем же образом, каким конструируется грузовик). В выше процитированных строках за всеми проскользнувшими в ассоциациях метафорами: «взлетать к небу», принадлежащему «богам»; «спать или не спать» - как соотношению ночной бессознательной психики и психики не-спящей, дневной, осознанной; а также за метафорой хранящей «божественной», как и «небо», «Изиды» - стоит одна и та же, по большому счёту, религиозная идея. Ту же идею можно назвать «психологической», если понимать, что автор, обращаясь к различным метафорам, решает головоломку, эволюционно предоставленную его сознанию той же самой психикой, которая это самое «сознание» и породила. Западный человек и в целом западная культура на протяжении тысячелетий пытаются решить для себя эту головоломку, формулируя её с помощью религиозных метафор или научных понятий, столь бесконечно похожими на те же метафоры. С тех давних пор, как человек описал природу своего происхождения христианскими метафорами, в том же самом христианстве появилось тридцать четыре тысячи разногласий (оформившихся в отдельные религиозные направления) по поводу того, что именно составляет суть христианского учения. Если руководствоваться поэтической формулой:

Я не могу принять сторону,
Я не знаю никого, кто не прав
,(«Послезавтра», 2003)

то надо согласиться с тем, что все эти тридцать четыре тысячи попыток определить суть человеческой природы есть никак не ошибочные учения, а своего рода частные описания чего-то по своей природе единого.

Есть много высоких материй, мама,
Но я их свожу в одно.
(«Таможенный блюз», 1994)

Поэт БГ описал своё видение себя и мира, никак не избегнув христианского опыта попыток ответить на вопрос о природе человеческого сознания и бытия, вопрос, никем не заданный, но всеми исторически решаемый. Понять, что именно и что нового сказал своими метафорами Поэт о человеческой (и своей) природе, невозможно без видения того исторического измерения, в котором христианское учение существовало и существует. Обнаружив себя на том же месте, где когда-то «стоял» А.Блок, Борис Гребенщиков и сам осведомлён о том, что он никак не первый Поэт, пытающийся «дорисовать» христианскую картину мира. Вопрос об отношениях авторского сознания с по-ту-сторонними для сознания «божественными» силами впервые зазвучал поэтически отчетливо в эпоху символизма Серебряного Века, что было характерным проявлением романтического символизма, частным случаем которого, скажем, очередной волной которого является поэтика БГ.

«Высокие материи», сведенные нашим современным Поэтом «в одно», есть та же релятивизация духовных ценностей, о которой говорит М.Л.Гаспаров по отношению к поэзии Серебряного Века.

М.Л.Гаспаров (*«Поэтика «серебряного века»): «Декларации относительности всех ценностей и равноправия всех истин нашли в русской поэзии наиболее полное выражение у Валерия Брюсова: Я все мечты люблю, мне дороги все речи, И всем богам я посвящаю стих», «Неколебимой истине Не верю я давно, И все моря все пристани Люблю, люблю равно. Хочу, чтоб всюду плавала свободная ладья, И господа и Дьявола Хочу прославить я»... Пределом такого идейного своеволия оказывался «культ мгновения», стремление запечатлевать и увековечивать самые мимолётные состояния души (=импрессионизм – В.К.), сколь бы они не противоречили друг другу в общем своде, - титул такого «певца мгновений» носил Бальмонт. Пестрота, многообразие и переменчивость толкали по контрасту к утверждению чего-то единственно истинного, непосредственно непостижимого, но стоящего за «мнимостью» видимого мира. .... Для Фёдора Сологуба этой единственной истиной было его солипсическое Я, творящее мир как собственную фантазию и иронически играющее несовпадениями мира непретворенного и претворенного («Альдонсы» и «Дульсинеи»). Для большинства других поэтов – Бог, понимаемый по-разному Зинаидой Гиппиус, Вяч. Ивановым, «пантеистом» Бальмонтом, «соловьёвцами» Блоком и Белым и т.д., но всегда соотносимый с явлениями этого мира и прежде всего с жизнью поэта, его исканиями, любовью и страданием. Отношение к богу варьировалось в самых широких пределах – от аппеляций к сложнейшему даже для современников историко-религиозному аппарату у Вяч. Иванова через агностическое требование молчать о несказуемом у акмеистов и до одноообразного богоборства у футуристов, - но тема эта присутствует как центр или фон почти у всех поэтов эпохи.»

Религиозная «головоломка» о природе человека, «головоломка», так мучавшая своей нерешаемостью поэтов Серебряного Века, исчезла из сознания поэтов во времена советского поэтического классицизма. «Классицизм» во все эпохи занимала и занимает исключительно «эта» сторона сознания, никак не «та». Религиозность, как восприятие соотношения «этой» и «той» стороны сознания, вернулась в наш «дух времени» вместе с поэтикой гребенщиковского символизма.

Итак, в тексте «Терапевт» повторяется фраза, вынесенная в заглавие песни: «Да хранит тебя Изида». Словарь «аквариумофилов» сообщает, что в мифологии Древнего Египта Изида, как богиня женского плодородия, «изображалась в виде коровы, несущей между рогами солнечный диск.» Изида была сестрой и женой Озириса, в свою очередь, известного своей протохристианской способностью умереть и с помощью той же Изиды возродиться. Возрождению бога Озириса, по внутренней идее своего образа столь похожего на Христа (Озирис тоже был «распят»), способствовала именно Изида. Оставаясь на самой поверхности (не вдаваясь в детали) образа Изиды, «хранящей» как автора, так и когда-то Озириса, заметим только, что образ Изиды содержит в себе идею женского божества и эта идея оказывается главной «психоТЕРАПЕВТИЧЕСКОЙ» идеей текста «Терапевт». Образ «Изиды» есть очередная метафора для выражения идеи женского божества в качестве дополнения к божественной в христианстве мужской святой «троице». При знакомстве с текстами БГ в целом, идея женского божества, таящаяся в различных поэтических образах, открывается читательскому восприятию ассоциативно: разные по внешней форме метафоры складываются в паттерн внутренней идеи, повторяющейся фрактально. Повторения одной и той же идеи под разными метафорами есть выражение природы как настоящей поэзии, так и настоящих сновидений. О склонности сновидений повторять какую-либо идею фрактально-самоподобно под различными метафорами было известно уже авторам библейского Ветхого Завета. Библейский персонаж по имени Иосиф истолковывает сны фараона: один сон - о колосьях, другой – о коровах. Текст библии сообщает: «Иосиф сказал фараону: «Оба эти сна об одном и том же: Бог говорит тебе о том, что скоро случится. Оба сна, на самом деле означают одно и то же» (Бытие 41: 25-26). «Колосья» и «коровы» являются, по утверждению «Иосифа», двумя различными сновиденческими образами, содержащими в себе одну и ту же идею.

Помимо «Изиды» в тексте того же «Терапевта» другой метафорой для выражения женской божественной идеи выступает образ «луны» в противопоставленность её «солнцу» - как символу мужского божества.

Полнолуние выжгло тебя изнутри... ("Терапевт", 2003)

Умение видеть в метафорах фрактально повторяющуюся идею (при «неумении видеть» та же идея остаётся на уровне чувств, будучи «невидимой» для сознания) будет означать появление в читательском восприятии еще одного измерения. Этим другим измерением будут те же интертекстуальные связи, дополняющие образ «луны» деталями, происходящими изнутри текстов одного и того же поэта – БГ.

Двенадцать из десяти не знают, что ты - это ты,
Двенадцать из десяти считают тебя луной.
(«Мир, Как Мы Его Знали», 1986)

Я родился уже помня тебя, просто не знал, как тебя звать
Дох от жажды в твоих родниках - я не знал, как тебя знать
Тебя называют богиней, для меня ты - жена
Нас будут ждать там, где взойдет Луна
(«Там, где взойдёт луна», 1997)

А жёлтая луна встаёт в камышах.
(«Жёлтая Луна», 2003)

Прочувствовав, распознав «божественную» идею, фрактально встающую за образом «встающей луны», можно увидеть поэтическое свидетельство «духа времени», изменяющегося с божественного «мужского»(«Будем как солнце», - восклицал Л.Бальмонт) на божественное «женское» в следующей фразе:

Солнце на закат, значит
Луна на восход.
(«Желтая луна», 2003)

«Луна» символизировала собой женскую природу в средневековой алхимии; «солнце» - природу мужскую. «Союз» солнца и луны символизировал в той же алхимии достижение человеком духовно-психической гармонии, в которой полярные характеристики составляли бы собой единое целое, а не «враждовали».

Луна и солнце не враждуют на небе, и теперь я могу их понять. «Капитан Воронин», 1987)

Образ «женщины», под ногами у которой «луна», а сама она - «облаченная солнцем», появляется в библейском «Апокалипсисе» (Откровение: 12-1), тексты которого равно несут в себе идею о втором пришествии Христа или, говоря психологическим языком, идею того шизофренического состояния, которым может обернуться для человека его психологическое «безбожие». Образ библейской «жены, облаченной солнцем», без какого-либо упоминания «луны» под ней, - был любимым символом Вячеслава Иванова, а вслед за ним и А.Блока.

Сомневаетесь в «божественной» природе гребенщиковской «луны»? Обратите внимание на способность «луны» и «полнолуния» жечь автора «изнутри»: «Полнолуние выжгло тебя изнутри». В предшествующем, сорок первом параграфе были приведены свидетельства божественной природы «огня». Этот авторский «огонь изнутри» - есть только новая метафора для выражения идеи внутреннего «бога»..или «богини».

За что эта боль?
Но это без объяснений,
Это видимо что-то в крови,
Но я сам разжег огонь,
Который выжег меня изнутри.
Я ушел от закона,
Но так не дошел до любви.
(«Поколение дворников и сторожей», 1987)

«Сам разжег огонь» - как если бы «сам» обнаружил в себе собственную божественную природу, если не Христа, то скажем, природу того же внутреннего «Будды». Выражение «обнаружить в себе Христа» звучит по отношению к христианству если не ересью, то неуместностью. Буддийское выражение «путь к внутреннему Будде» гораздо отчетливее выражает собой ту же самую психическую идею: «найти бога в себе» или осознать зависимость собственного сознания от более обширного психического целого. Другое дело, что образ обнаруженного в себе Будды «не жгёт огнём». Мифологический Будда в отличии от мифологичекого Христа избег страданий, потому ассоциация с Буддой и «не жжёт».

«Закон» на христианском религиозном языке часто знаменует собой «Ветхий Завет» - более древнюю часть библии, тогда как «любовь» внутри текстов библии символизирует собой «Новый Завет» с его главным героем – Иисусом Христом и его главным тезисом – любви ко всем и ко всему. Какова религиозная установка автора? Строками: «я сам разжег огонь, который выжег меня изнутри», в другом варианте: «возьми меня в пламя и выжги пустую породу» - автор исповедует гнозис и неизменно ощущает себя «богочеловеком», но не «сверхчеловеком» по Ницше, а именно «богочеловеком» по В. Соловьеву. Чтобы прочувствовать в текстах БГ «эхо» идеи «богочеловека» по Соловьеву, надо проникнуться идеями соловьёвских метафор и «прочитывать» эти идеи близким Николаю Бердяеву образом, но никак не образом, близким А.Ф.Лосеву или Г.Флоровскому. Н. Бердяев видел в идеях соловьёвских метафор закономерное развитие христианского учения и полностью принимал соловьёвскую идею женского божества, называемого Соловьёвым «Софией»: «Вл. Соловьев верил в человечество как реальное существо. С этим связана самая интимная сторона его религиозной философии, его учение о Софии. София есть прежде всего для него идеальное, совершенное человечество. Человечество есть центр бытия мира. И София есть душа мира. София, душа мира, человечество, есть двойное по своей природе: вещество божественное и тварное. Нет резкого разделения между естественным и сверхъестественным» (http://www.vehi.net/berdyaev/soloviev2.html). Вопреки Н.Бердяеву, Г. Флоровский признавал те же самые соловьёвские идеи о «Софии» еретическими: «Но именно в них, в этих загадочных «встречах» и видениях «Вечной Женственности», Соловьев и был всего дальше от Церкви...» (Г.Флоровский, «Пути русского богословия», конец 1930-х годов ).

Подобно В.Соловьеву (1853-1900) , бывшему как и БГ - «гностиком», современный нам Поэт «сам разжёг огонь», который выжег его «изнутри». Если «огонь» ассоциируется с «богом», то ощущение собственной «божественной» природы находит своё поэтическое выражение в образе «горящей розы» (если, опять же, обратиться к интертекстуальному измерению), «горящей», наподобие библйского "моисеева куста" (Исход 3:2).

Я был привязан к земле,
Я молча глотал свои слезы;
Но то, что я нес на себе,
Теперь горит в пламени Розы..
(«Забадай. Четырнадцать лет..», 2004)

Когда в драме А.Блока «Роза и крест» главный герой повторяюще восклицает: «Роза, гори!», то сам А.Блок объясняет этот образ «горящей розы» через христианскую символику – как идею «очищения страданием»: «бедный разум искал примирения Розы никогда не испытанной Радости с Крестом привычного Страдания» (* Комментарий А.Блока к драме «Роза и крест»).

Проклятые раны,
Не жгите мне сердца!
Роза, гори, гори!
(Блок, «Роза и крест»)

«Роза» есть символ, повторяющим образом указывающий на женскую природу божества. В историческом символизме «роза» считалась цветком Венеры (Jung, vol.13, p. 183), Святой Марии (Jung,12, стр. 108 )и неожиданно... греческого бога Диониса (Jung,vol.14 p.306). Как ни странно, «роза» в соединении с образом Диониса оттеняла (указывала на) женственные черты того же Диониса.

Гребенщиковское «пламя розы» так же, как и блоковское «роза, гори» одинаково уводят наши ассоциации к истории розенкрейцерства с главной идеей этого христианского движения: «через крест к розе». Христианская идея страданий, «боли», духовного «распятия» порождала исторически бесконечные интерпретации этих идей сознанием. В качестве интерпретации главной христианской идеи «распятия» в ходе истории было предложено множество метафор и «роза» розенкрейцеров была одной из таких метафор. Что в равной степени делают сновидения и поэзия – так это пытаются компенсировать информацию, уже имеющуюся в сознании недостающими в ней звеньями. Образу «распятого Христа» тысячелетиями как будто бы чего то недоставало. Подтверждением неполноты христианского описания человека являются уже упомянутые 34 тысячи современных интерпретаций христианской догмы. «Черный ящик» человеческой психики, будучи описанный христианскими метафорами, как будто бы выходил за пределы уже существующего описания в восприятии его каждым новым поколением людей, как если бы в эти метафорические пределы не вмещаясь, как если бы оказываясь сложнее христианских «пределов» описания. Так Фридрих Ницше и Вячеслав Иванов, при всей разности их мировоззрений, одинаково пытались дополнить христианскую картину мира образом Диониса.

Существует замечание К.Юнга по поводу одной из поэм Гёте. Замечание это может быть вполне отнесено к драме А.Блока «Роза и крест»: «Здесь предложено розенкрейцеровское решение: соединение Дионисия и Христа, розы и креста.» (Jung, vol.6, p186). Из этого замечания следует, что «роза» и «Дионис» равным образом содержат в себе идею компенсации каких-то черт, недостающих в христианском описании «черного ящика». Б.Гребенщиков, «горя в пламени розы», пытается решить для себя и для нас ту же христианскую «головоломку», что мучала А.Блока вслед за розенкрейцерами. БГ «стоит» у тех же блоковских «фонаря и аптеки», но степень его рефлексирующего сознания, его умения соотнести проживаемую им собственную духовную жизнь с христианским мифом – исключительно новая, уже никак не-блоковская и не-ивановская, и уж ни в коей мере не-ницшеанская. «Добрая весть» уже в том, что одному из нас, Поэту, удалось взойти на другой, новый и эволюционно более сложный уровень рефлексирующего внутрь своей собственной природы сознания. Если К.Юнг прав, то вскоре там же, на этом новом уровне сознания окажемся и все мы – вся русскоговорящая популяция. Метафоры опережают сознание и в этом смысле: «мы уже победили, только это еще не так заметно».

Итак, поэтические ассоциации БГ неизменно возвращаются к христианскому мифу. Кажется невероятным? Обратите внимание на образ «дельты гнезда» в тексте того же, обсуждаемого выше «Терапевта».

И оставшись один на перроне,
Выпав из дельты гнезда,
Теперь ты готов
К духовной жизни,
Но она тебе не нужна -
Да хранит тебя Изида!
("Терапевт", 2003)

Cловарь аквариумофилов»: «Дельта Гнезда»: Изида родила Гора в тростниковом гнезде в болотах Хеммиса (Дельта)». «Гор» был другой древнеегипетский бог - бог, родившийся от Изиды и Озириса. Наш Поэт – как и Гор – он тоже как будто бы «выпал из гнезда дельты Нила», то есть, являясь «сыном бога», родился от той же божественной Изиды, которая одна его только и хранит. Идея женского божества повторяюще упрямо вырисовывается на фоне упоминаний Старого и Нового Заветов. «Выпав из гнезда», по-другому, став «сыном бога», Поэт решается назвать религиозные вещи их прямыми именами: теперь он «готов к духовной жизни». Опустим проблему «ненужности» для Поэта «духовной жизни», которая сама по себе, исходя даже из трафаретности термина, есть нечто официально-конвенционально установленное. При современном умении видеть и ощущать в себе своё собственное «зазеркалье», то есть при том же «гнозисе», воспеваемом поэтом как раззоженный «огонь» в самом себе, официальная «духовная жизнь» вовсе не случайно обнаруживает себя «ненужной». Следует помнить (при условии появления в ассоциациях другого измерения), что наш Поэт относится к числу тех, кто когда-то (1982) предпочитал уединенно «сидеть на крыше»: «Я сижу на крыше и я очень рад..». Он и теперь «один», «оставшись один на перроне» (2003), а вовсе не с теми, кто и теперь любит ходить если не «советской», то религиозной толпой «на зеленый свет».

Еще одно христианское метафорическое измерение в тексте «Терапевт» с образом «всё той же среды»:

Где-то именно здесь
Пал пламенный вестник
И сегодня еще раз все та же среда -
Да хранит тебя Изида!
("Терапевт", 2003)

При всех разночтениях библейских текстов, «среда» считается днем распятия Христа. В католичестве существует «Пепельная среда» день начала Великого поста, аналог православного чистого понедельника... На церковных службах этого дня проводится специальный обряд посыпания голов верующих освященным пеплом... Этот обряд знаменует сокрушение и покаяние, которые требуются от христиан во время поста (википедия). «Пепельная среда» возвращает верующих к мысли о распятии и воскрешении Христа...

И тот, кого с плачем снимали с креста,
Окажется вновь распят. («Я - инженер на сотне рублей...», 1979)

Будучи частью христианской обрядности, «пепельная среда» заставляет верующих ощутить идею собственной смертности и греховности. «Великий пост», который символизируется в тексте образом «всё той же среды» - это о смертности и духовной трансформации, необходимо и неизбежно проживаемой каждым. Идея трансформации после прожитого «распятия» может появляться у БГ под метафорой проживаемой «боли»:

Я хочу знать; просто хочу знать,
Будем ли мы тем, что мы есть, когда пройдет боль.
(«Когда пройдёт боль», 1987-89)

Идея повторяющейся «боли» душевного «распятия» у А.Блока:

..Эта боль не раз мной испытана,
На кресте я был распят не раз...
(Блок)

В тексте «Терапевта» упоминается «пламенный вестник» как аллюзия на А.Блока: «Где-то именно здесь пал пламенный вестник». Это он, А.Блок, «где-то именно здесь» - в окружении «ночи, улицы, фонаря и аптеки» - размышлял о смерти и вечном повторении жизни. «Пламенный вестник» - А.Блок «пал», опять же, как если бы был распят..

Христос! Родной простор печален!
Изнемогаю на кресте!
И челн Твой — будет ли причален
К моей распятой высоте?
(Блок, 1907 г.)

Великие поэты всегда «мученики», потому как своими духовными поисками способны ощутить идею «распятости» главного христианского архетипа. На том же месте, где когда-то «пал» Блок, теперь стоит БГ- тоже Поэт, тоже «мученик» и поэтому опять «всё та же среда»- день всё того же распятия.

На улице летом метет метель,
И ветер срывает двери с петель,
И прибежище, там, где была постель теперь -
Яма с веревкой;
("Терапевт", 2003)

«Метели» - излюбленный символ всё того же А.Блока, для которого образ внешней стихии- «метели»- стал синонимом его внутреннего психического (духовного) состояния:

Открыли дверь мою метели,
Застыла горница моя,
И в новой снеговой купели
Крещен вторым крещеньем я.
(«Второе крещенье», 1907)

Большие крылья снежной птицы
Мой ум метелью замели.
(Блок, «Они читают стихи», 1907)

Борис Гребенщиков, опять же, вслед за А.Блоком проживаеет мучительное духовное распятие: на улице всё та же «метель» и эта «улица» символизирует собой внутреннее пространство души самого поэта. Если бы БГ сказал не «на улице», а «во мне» метёт метель, то обнаружил бы тем самым сходство с психическим состоянием А. Блока. БГ сказал несколько по-другому и в самой форме этого его «сказания» есть «добрая весть» для нас. Нынешнее поэтическое пророчество «доброе» уже потому, что БГ не отождествляет(не идентифицирует) себя с метафорическими «метелями». Если бы БГ ощущал своё «сердце» как занесенное метелями, то и в целом «духе» нашего времени можно было бы ожидать появления «метелей» «Двенадцати» как символа социальных катаклизмов. Уловив связь между образом «метели» и состоянием психики как отдельного автора, так и целой эпохи, мы попадаем с вами в другое измерение – измерение, обнаруженное не только К.Юнгом, но и литературным критиком Серебряного Века – Виктором Жирмунским(«Метафора в поэтике русских символистов», стр.25). О том, что состояние «метельной» души А.Блока превратилось в состояние миллионов людей, поделившихся на убивающих друг друга «красных» и «белых», писали и пишут многие литературные критики.(*)

..Я всех забыл, кого любил
, Я сердце вьюгой закрутил,
Я бросил сердце с белых гор,
Оно лежит на дне!
(Блок, «Сердце предано мятелям»)

Там, где в отношении себя, уронившего «сердце» в пропасть, Блок был серьёзен, БГ (и в этом есть проявление новой способности сознания наблюдать самое себя) сказал бы иронично:

...Еще один, упавший вниз,
На полпути вверх...
(«Еще один, упавший вниз», 1983)

В только что процитированных строках из «Терапевта»:«На улице летом метет метель, И ветер срывает двери с петель» - иносказательность образа «метель» - как выражения для описания внутреннего духовного пространства- усиливается образом сюрреалистического «лета»- для такого явления как «метель» никак несподобного. «Метель» может случиться «летом» только во внутреннем (психическом) пространстве, но никак не в окружающей человека внешней среде. Опять же, важно, что в пределах этого внутреннего пространства гребенщиковские «метели» остаются так-таки «на улице», но не «в доме» и не «в сердце» автора. Говоря языком Блока, «метель» не «настигла» сердце Б.Гребенщикова. Тем не менее, «метели» с их идеей внутреннего холода и смерти в самом внутренннем пространстве присутствуют и не случайно идеи той же холодящей, смертоносной для души «метели» повторяются в метафорах «ямы» и «веревки» - старинных способов умервщления.

И прибежище, там, где была постель теперь -
Яма с веревкой;
("Терапевт", 2003)

Образы «ветра» и «метели» - как того же «ветра» со снегом- являются одними из тех «религиозных» по своей функции метафор, содержание которых иллюстрирует всю новизну нового «духа времени», открывшегося поэтическим фантазиям БГ не только по сравнению с классицизмом советской эпохи, но и по сравнению с тем же символизмом Серебряного Века, вернувшись к которому поэтика БГ оказалась на исторической «спирали» кругом выше.
В символизме любой волны...скажем точнее, на гребне символизма любой волны романтизма, метафоры склоны приобретать религиозное звучание потому как Поэтом решается вопрос (который никогда не был ему задан) о соотношении собственного сознания с «божественной» по-ту-сторонностью его собственной психики. Казалось бы, почему бы автору не избежать поисков ответа на вопрос о своём собственном происхождении? «Так природа захотела», «каждый пишет, как он дышит», - говорил Булат Окуджава. Речь идёт о «природе» не только человеческой психики или той же «души», но и «природе» исторического времени, проживаемого тем или иным Поэтом, «природе» его эпохи, которую часто называют «духом времени», способным «повелевать» всеми в нём живущими.

Символизм БГ, так же как и символизм Серебряного Века, в равной степени был «богоискательством» с характерным для любой формы богоискательства (теологической, философской, поэтической) неизменным, исторически повторяющимся свободомыслием по отношению к христианской догме. О духовных, а значит, «о религиозных» исканиях символистов Серебряного Века уже в 20-х годах 20 века писал В. Жирмунский. При чтении нижеследующей цитаты следует помнить, что «символизм» Жирмунским рассматривался как выражение того же «романтизма». В «романтизме» собственной поэтики БГ признаётся сам:

«Я снова один, как истинный новый романтик»

Жирмунский: «В противоположность метонимическому стилю французского классицизма, романтическое искусство (читай, символизм – В.К.) в стилистическом отношении есть поэзия метафоры. Романтизм, как новое жизненное (и поэтическое) сознание, основан на возрождении мистического чувства, т.е., живого, непосредственного ощущения присутствия в мире божественного и бесконечного. Преображение мира, которое совершается в романтическом творчестве (а БГ и есть «новый романтик»- В.К.), его мистическая поэтизация осуществляется с помощью различных приёмов метафоризации действительности. Для романтиков такая метафора – не поэтический вымысел, не произвольная игра художника, но подлинное прозрение в таинственную сущность вещей, в мистическую жизнь природы как живого, одушевленного, божественного целого, в религиозную тайну любви, для которой возлюбленная – сказочная царевна, «Прекрасная Дама».

Там, где у Блока «царевна», у БГ – «королева».

И не знаю для счастья границ
Тишиной провожаю мечту.
И мечта воздвигает Царицу.
(А.Блок, «Я живу в отдаленном скиту...»)

Часовые весны с каждым годом становяться строже,
Но, королева, - сигналом будет твой взгляд.
(БГ, «Рождественская», 1983)

Идея женского божества, в эпоху Серебряного Века берущая своё начало от «Софии» Владимира Соловьева, упрямо возвращается с очередной волной символизма.

Святая София
Узнав о нем, пришла к нему в дом;
Святая София
Искала его и нашла его под кустом;
Она крестила его
Соленым хлебом и горьким вином,
И они молились и смеялись вдвоем.
(«Никита Рязанский», 1983)

Романтизм, точнее, символизм БГ возник «в противоположность» не французскому, но советскому «классицизму». Всякий раз: и в Серебряном Веке, и в случае поэтики БГ, символизм – это дорога, уклоняющаяся от «правого» классицизма с его опорой на метонимическое (по Жирмунскому) сознание по направлению «влево»: в сторону метафорической, сновиденческой образности, смыкающейся с метафорами религиозными. Движение «то вправо»- «то влево» (что есть «волны» или «осцилляции») – является необходимым условием развития культуры в целом «по спирали», что для любых сложных систем описывается такой научной дисциплиной как «нелинейная динамика». Наблюдения, сделанные в нелинейной динамике о поведении систем, неизменно возвращающихся к своим старым, когда-то прожитым состояниям, способны послужить основанием для нового «измерения» в отношении нашего восприятия истории поэтики в целом. Однако это «измерение» может открыться восприятию только в точке пересечения множества других, более привычных «измерений», одним из которых является обнаружение «религиозных» состояний автора за метафорами «ветра» и «метелей».

Чтобы увидеть переворот, случившийся в самовосприятии современным человеком (Поэтом, а следом и всех нас) своей собственной психической природы, стоит сравнить метафоры БГ с метафорами Фридриха Ницше –правозвестника той самой модернистской и постмодернистской ментальности, которой поэты Серебряного Века были глашатаями.

Ф. Ницше, «Так говорил Заратустра» (стр.47):

«Плоды падают со смоковниц, они сочны и сладки; и пока они падают, сдирается красная кожица их. Я северный ветер для спелых плодов. Так, подобно плодам смоковницы, падают к вам эти наставления, друзья мои; теперь пейте их сок и ешьте их сладкое мясо! Осень вокруг нас, и чистое небо, и время после полудня.»


БГ не считает себя «северным ветром», а напротив, ставит своё «Я» в прямую зависимость от того же «северного ветра».

Не бойся стука в окно -
Это ко мне,
Это северный ветер
Мы у него в ладонях.
(«Аделаида», 1985)

В образе гребенщиковского метафорического «ветра» восприятие человеком самого себя меняет свои полюса на противоположные. «Ветер» модернизма- это когда человек считал себя центром вселенной, «властелином», заняв на собственной картине мира место божества. Ведь сказать, что «я – северный ветер», это примерно тоже, что сказать: «Я – Посейдон» или «Я – Зевс». Ницше, впрочем, так и сделал, говоря от лица древнеперсидского бога Заратустры. Когда поэт Серебряного Века К.Бальмонт провозглашает: «будем как солнце», декларируя себя «властелином», он тем самым обнаруживает эту модернистскую (позднее известную как «мичуринская») ментальность с её установкой на превосходство сознания; ментальность, пророком которой оказался Ф. Ницше.

Я в этот мир пришел, чтоб видеть Солнце,
И синий кругозор.
Я в этот мир пришел, чтоб видеть Солнце,
И выси гор.

Я в этот мир пришел чтоб видеть Море,
И пышный цвет долин.
Я заключил миры в едином взоре,
Я властелин.
(К.Бальмонт)