ЧАСТЬ 3

НОВОЕ РЕЛИГИОЗНОЕ СОЗНАНИЕ

(Введение)

У меня плохая память
И омерзительный нрав.
Я не могу принять сторону,
Я не знаю никого, кто не прав. ("Послезавтра", 2003)

В конце 90-х годов ХХ века, а скорее на рубеже веков (когда-нибудь историки поставят дату точнее) атеистическая советская культура, как если бы сказочный оборотень, обернулась культурой религиозной, православной. Идея «обращения» - превращения или того же «перевёртыша», есть идея изменения первоначального состояния системы (какой бы то ни было) на состояние по каким-то параметрам противоположное. В этих вот духовных «перевёртышах» культуры и только как их следствие – в социально-политических «перестройках», наиболее заметно проявляются эволюционные изменения сознания отдельного человека и человеческого сообщества в целом.

Как мирила нас зима железом и льдом,
Замирила, а сама ОБЕРНУЛАСЬ весной. («Бурлак», 1911)

Возвращение системы к определенным параметрам, когда-то ею оставленным, позволяет говорить об особом значении этих параметров, но только с перспективы НЕлинейной динамики. С перспективы линейной динамики, любое возвращение культуры к прежнему состоянию будет представляться результатом ошибочно принятых ранее решений или необъяснимым - для привычного понимания истории как линейно «прогрессивной» - явлением рэгресса. Для многих таким необъяснимым явлением остаётся русская социально-политическая «перестройка», случившаяся по воле истории, инструментом которой оказался Горбачёв. Вместе с экономической перестройкой на короткий круг исторического возврата к капитализму, наложился круг возврата культуры к дореволюционной религиозности. Капитализм – явление исторически недавнее. Круги побед и поражений, описываемые капитализмом во времени, уступают по своей временной значимости кругу нашего религиозного возврата к двухтысячелетнему христианству. Русская культура существовала в христианской (православной) религиозности с исторического момента «крещения Руси» в 988 году. Будучи в своё время вершиной интеллектуальных достижений, марксистско-ленинское понимание прогресса развилось не где-то, а в лоне христианской картины мира.(*1) Всколыхнувшая весь мир русская попытка построить коммунистический рай на земле, попытка, исходившая из представлений о линейном историческом прогрессе, была интеллектуальным решением христианского сознания, со свойственным этому сознанию христианскими представлениями о добре и зле, как несводимыми к друг другу величинами. Так же как идея «прогресса», идея хороших «своих» и вражеских «чужих», распространяющаяся не только на соседей, но и на исторические эпохи, в которых «врагами» становится недавнее прошлое, уходит своими корнями в христианское учение. Представленность в сознании исключительно «белого» божества с его «белым как снег лицом», заставляет видеть отбрасываемую этим белым божеством «тень» не внутри своей собственной психики, но снаружи – как некую вражески - сатанинскую «черноту». Человеческая душа на поэтическом языке уподобляется «ласточке» - как той же «птице»:

У нас внутри была птица,
Я помню, как она пела. («Телохранитель», 1999)

В непрекращающемся метафорическом диалоге с христианством Поэт описывает христианскую раздвоенность души, спроэцированную на окружающий мир с неизменными в нём «врагами» следующим образом: «прыг, ласточка, прыг - всюду враги». А вот другая «пташка»:

Эх, вылетела пташка - да не долетела;
Заклевал коршун - да голубя.
Запрягли, взнуздали мне коней беспредела,
А кони понесли - да все прочь от тебя...
Метились мы в дамки, да масть ушла мимо;
Все козыри в грязи, как ни крути.
Отче мой Сергие, отче Серафиме!
Звезды - наверху, а мы здесь - на пути... («Кони беспредела» , 1991)

Линейная картина исторического прогресса в её марксистско-ленинском варианте пала как результат разочаровавшегося в себе интеллекта: «кони понесли, да всё прочь от тебя». Случилось это разочарование в эпоху, названную постмодернизмом.

Ехали мы, ехали с горки на горку,
Да потеряли ось от колеса. («Кони беспредела» , 1991)

Если бы русская социалистическая культура обернулась–вернулась всего лишь к капитализму, то и линейная картина мира с её идеей «линейного» исторического прогресса могла бы какое-то время еще удержаться. Простой возврат русской культуры к капитализму рассматривался бы (и большинством так и рассматривается) как исправление исторической ошибки – интеллектуальной ошибки построения социализма. Однако более удивительным «перевёртышем» русской культуры оказался не её сто восемидесяти градусный поворот к капитализму, а её трехсот шестидесяти градусное возвращение к христианству. Кому-то может показаться, что мы вернулись к христианству всего лишь дореволюционного образца, но поэт настаивает на возвращении именно к раннему христианству и в этом суть его религиозного пророчества, продолжающего «дело» Серебряного Века. В.Соловьёв, вдохновивший когда-то своими идеями поэтов-символистов Вяч.Иванова, А.Белого и А.Блока, тоже был увлечен идеями раннего христианства, точнее тех раннехристианских гностиков, чьё божество было черно-белым где-то две тысячи лет назад.

А ночью время идет назад,
И день, наступающий завтра, две тысячи лет как прожит…(«Рождественская песня», 1983)

Уже после Соловьёва, к идее черно-белого божества ранних гностиков обратился ничего не ведавший о Соловьёве К.Юнг, решавший свою профессиональную психиатрическую задачу возвращения души западного человека к утраченному ею балансу. Следуя христианской матрице, человеческая душа-птица-сокол будет непрекращающе «взвиваться на битву» («на битву со злом взвейся сокол, козлом») до тех самых пор, пока не увидит черноту внутри себя как часть своей собственной «козлиной» природы, перестав проэцировать эту природу на окружающий мир. К именам Соловьёва, Юнга, Гребенщикова, ратовавшим за изменение «белой» христианской матрицы в направлении «чёрно-белой», можно присоединить датского теолога, историка христианства и гностицизма Жиля Квиспела (Gilles Quispel, 1916 -2006), известного своим замечанием о том, что «гностицизм готовится стать религией ХХI века».

В целях более адекватного понимания случившегося экономического перевёртыша как следствия перевёртыша духовного, современному сознанию не остаётся ничего другого как перевести своё восприятие из свойственного ему линейного измерения мира в измерение нелинейное. Потому как только нелинейная динамика позволяет объяснить трёхсот шестидесяти градусное возвращение сознания в состояние той религиозности, - которое когда-то это сознание и породило, - как абсолютно нормальное эволюционное явление. В теории хаоса, как проводнике идей нелинейной динамики, точка исходного для сознания религиозно-духовного «покоя» подпадает под определение «аттрактор». Аттрактор, будучи своебразным полем притяжения для системных состояний, изменяющихся во времени, как правило обнаруживает себя прошлой точкой исторической «бифуркации» - то есть, когда-то случившимся делением путей развития системы на два возможных направления. Историческая точка бифуркации для развивающегося в монашеских кельях сознания стала намечаться еще в средние века, но обнаружила себя только в эпоху ренессанса, когда отпочковавшееся от религии сознание выбрало для себя дорогу «вправо» - в сторону развивающегося интеллекта и силы воли. Туда-то, к своему средневековому аттрактору – как бывшей точке бифуркации - современное сознание русской культуры и норовит вернуться, если только не приподнимет себя за волосы и не пройдёт эту точку притяжения (аттрактор) не по тому же, когда-то уже пройденному в средние века кругу, а по кругу спиралью выше.

Приятно быть женой лесоруба,
Но это будет ЗАМКНУТЫЙ КРУГ. («Песни вычерпывающих людей» 1983)

Мы бьемся, как мухи в стекло,
Мы попали в расколдованный КРУГ;
Отчетливо пахнет плесенью. («Дело за мной» 2006)

Что бы не случилось в культуре, о чём бы человек или культура, интеллектуально изощряясь, не говорили - в любом проявлении действий и мыслей человека из глубины сказанного и сделанного будет светиться состояние человеческой души. Душа же всегда, во все без исключения социально-экономические эпохи, имеет перед собой религиозно - мифологическую матрицу как для подражания и соответствия, так для спора и несогласия. Главным критерием действенности для индивидуума коллективной религиозной матрицы является её эпохальная «истинность».

И вот я падаю вниз, уже в двух шагах от земли:

Господи, смотри.
Ты все мне простил, и я знаю – ты ИСТИН;
Но твой негасимый свет гаснет, коснувшись руки. («Имя моей тоски», 1999)

«Истинность» божества остаётся конкретно исторической. Была «истинность» советско-политическая, стала «религиозно-христианская». По воспоминаниям моей матери, видевшей Гулаг глазами очевидца, в день смерти Сталина люди плакали прямо на улицах так, как будто Христа распяли. Советская духовная матрица под личиной идейно-политической продолжала оставаться христианской. При социализме место бога занял политический вождь, а официальные нравственные нормы общества, хотя и назывались «моральным кодексом строителя коммунизма», упрямо оставались христианскими, остаются таковыми и теперь.

Крошка-сын
к отцу пришел,
и спросила кроха:
- Что такое
хорошо
и что такое
плохо?

(В.Маяковский, «Что такое хорошо и что такое плохо?», 1925)

То известное наблюдение, что мы «скованные одной цепью связанные одной целью», теперь уже невозможно ограничивать социально-политической сферой. Идея «связанности одной цепью» должна быть распространена на христианский миф, проживаемый русской культурой во все времена: до-советские, советские и пост-советские.

Во времени изменяется всё, эволюционируют даже мифы, только кажущиеся вечными. Что, хотя и незаметно, но меняется с каждым новым поколением – так это человеческое представление о божестве. Казалось бы, русская официальная религиозная догма в нынешнем её варианте остаётся ортодоксальной, как если бы до-советской. Однако в духе того же исторически «нашего» времени неожиданную популярность в последней четверти ХХ века приобрели, казалось бы, невинные поэтические символы с религиозными идеями не вполне ортодоксальными. Более того, идеи черно-белого божества, прозвучавшие в поэтических символах БГ развивают христианскую догму в направлении, предсказанном К.Юнгом. Предсказать же Юнг смог только потому, что он вычертил траекторию развития христианского учения в историческом времени и на самом кончике этой траектории, уловленной его н аблюдениями, нарисовал именно те идеи, что из всех метафор сквозят в поэтическом символизме Б.Гребенщикова.

Только у самых начал формирующего христианства божество ранних гностиков было не белым, но чёрно-белым. Упрочившееся в первые века нашей эры официальное христианство отказалось от черно-белого божества раннехристианских гностиков в пользу чистого образа Христа, свободного от каких-либо «черных» греховных пятен на его «белом как снег лице».

От него ждали больших проблем
как будто бы он учебник неврозов
с ответами в самом конце
И он был продан и отдан в плен
И каждый был волен не вытерев рук
собрав семью и накрыв на стол
смотреть кино о запретных плодах
на белом как снег лице («Древняя кровь», 1983)

(Молитва перед едой собравшейся за столом семьи была частью христианской обрядности столетиями. «Запретные плоды» - аллюзия на запрещенные христианством «грехи», первым из которых считается «плод», сорванный Адамом и Евой с дерева познания – яблоко.)

По К.Юнгу (а также по Владимиру Соловьёву), христианское божество в образе Святой Троицы должно быть исторически дополнено женским образом. Необходимое противопоставление «мужского» - «женскому» только и сделает существующее «белое» божество – черно-белым и, одновременно, женско-мужским, как инь и янь в даоизме. К.Юнг считал важным шагом в этом направлении вердикт, принятый в 1951 году римским папой, о вознесении Святой Марии на небо и причислении её к святым.

Твои губы, Мария, они - этот ветер,
Который сорок лет учил меня петь
Из всего, что я видел на этой Земле,
Самое главное было - дать тебе крылья
И смотреть, как ты будешь лететь. («Мария», 2001)

Изменения человеческих представлений о богах, как и любые другие изменения в ментальности эпохи, начинаются с индивидуумов. Поэтические символы, случившиеся фантазиям Б. Гребенщикова по-видимому так же, как случаются сновидения, изменяют наши представления о догматическом христианском божестве уже на бессознательном уровне. Смысл сказанного в символах до сознания культуры еще, простите, не дошел, но образы-символы в душах той же культуры уже существуют как некая обновленная религиозная (уже потому, что в «символах») матрица. Вопрос, желал Б. Гребенщиков этого некоего подобия христианской «перестройки» или не желал, предпочитаю оставить открытым. Важен факт, что изменение религиозной матрицы в поэтических фантазиях уже случилось.

Мы уже победили,
только это еще не так заметно («Пока несут сакэ», 1999)

Все уже случилось, мёртвые матросы не спят. («Мёртвые матросы не спят», 2004)

Библейский царь Давид, из рода которого, по преданию, вышел
будущий христианский мессия, тоже писал поэтические тексты и, к тому же, распевал их, играя на гуслях:

Хвалите Бога во святыне Его, хвалите Его на тверди силы Его. .....
Хвалите Его со звуком трубным, хвалите Его на псалтири и гуслях. (Псалмы: 150: 1, 3)

Стоит ли говорить о том, что современный нам поэт Б.Гребенщиков тоже играет на современных ему «гуслях» и хотя бы уже потому никто не может запретить ему петь о боге? Человек не создал ни себя, ни своё сознание. Необходимость отписать каким-то неизвестным и уже потому «божественным» силам причину происхождения себя и своего сознания является для человеческого восприятия психической закономерностью.

Мне нужно на кого-нибудь молиться.
Подумайте, простому муравью
вдруг захотелось в ноженьки валиться,
поверить в очарованность свою! (Б.Окуджава, «Мне нужно на кого-нибудь молиться», 1959)

Во все исторические времена человеческое сознание, поэтически описывающее богов видимых и невидимых, в действительности, всё более детально описывало свою собственную психическую природу. Поэт уже поведал нам об этой психической природе бога, появляющегося в его восприятии на границе сознания и бессознательной психики.

Пограничный Господь стучится мне в дверь,
Звеня бороды своей льдом.
....................................
Он похож на меня, как две капли воды,
Нас путают, глядя в лицо. («Сельские леди и джентельмены», 1982)

Описание божества во все времена появлялось в сознании в метафорических символах. Исторически многократно и периодически сознание пыталось освободиться, выйти за пределы христианских метафор. Впервые по-серьёзному только в советский период, сознание, отказавшись от богов и, тем самым, игнорируя собственную природу, сделало попытку идти своей дорогой с «незнакомыми» доселе «образами», то бишь, иконами. На иконах, скорее всего, были политические вожди.

Вот идут с образами - с образами незнакомыми,
Да светят им лампады из-под темной воды;
И я не помню, как мы встали, как мы вышли из комнаты,
Только помню, что идти нам до теплой звезды... («Волки и вороны», 1991)

«Вычеркните из памяти человечества какое-либо упоминание о богах», - замечал К.Юнг, - и это было сказано как будто бы о советском атеизме, - «но боги вернутся опять, потому как такова психическая природа сознания». Они и вернулись, вначале к поэту, потом в культуру, потому как сознание должно незменно возвращаться к символам собственного происхождения для реанимации своих жизненных сил, как заблудший сын – к отцу. Атеистическая советская культура не была в истории христианства каким-либо инопланетянином в своей попытке найти спасение в коммунистическом «раю». Отличие от ортодоксального христианства лишь в том, что советская культура пыталась идти туда - в рай, интелектуально-светской дорогой, как будто бы независимой от каких-либо религиозных символов. Тем не менее, была даже своя Святая Троица: Маркс, Энгельс, Ленин. Однако «в конце дороги той» интеллект, увлекшийся своей мнимой свободой, обнаружил только «плаху с топорами». * Не в плахе печаль, Диотима. Печаль даже не в том, что в современном сознании упрямо отсутствует мудрость возрастом многих столетий: «все дороги в ад устланы благими намерениями». Печаль в том, что новая, ныне выстраданная мудрость остаётся незамеченной.

А кругом лежат снега на все четыре стороны;
Легко по снегу босиком, если души чисты.
А мы пропали бы совсем, когда б не волки да вороны;
Они спросили: "Вы куда? Небось, до теплой звезды?.." («Волки и вороны», 1991)

Если прав поэт, то мудрость заключается в понимании того, что идея «дороги в ад устланной благими намерениями» имеет свою обратную сторону и движение в обратном направлении: райскому «воскрешению» необходимо предшествует ад «распятия». Попасть в «рай», добраться «до тёплой звезды» если и можно, то только через «ад», с помощью чёрных «волков да воронов».

Только пусть они идут - я и сам птица черная,
Смотри, мне некуда бежать: еще метр - и льды;
Так я прикрою вас, а вы меня, волки да вороны,
Чтобы кто-нибудь дошел до этой чистой звезды... («Волки и вороны», 1991)

Тот «ад» был советским. Те «вороны», лично у меня, упрямо ассоциируются с чёрными машинами, уносящими людей в Гулаг и метко прозванные в народе «воронкАми». Трудно поверить поэту, но та адская советская дорога вела-таки нас к «чистой звезде». «Волки и вороны», парадоксально своей «черной» природе», оказались как раз теми, кто вёл нас «к тёплой звезде». Беда в том, что дорога эта эволюционно не столь коротка, как хотелось бы и, к тому же, нелинейно-петлява.

Так что теперь с того, что тьма под куполом,
Что теперь с того, что ни хрена не видать?
Что теперь с того, что все свечи куплены,
Ведь если нет огня, мы знаем, где его взять... («Волки и вороны», 1991)

Много ли я ошибусь, если скажу, что «огонь» тот, если где и можно взять, то только в собственной душе? В советском, как очевидно и в пост-советском «аду», был и остаётся важен эволюционный процесс освобождения сознания, вернее, попытка его просветления. Советскую дорогу заблудшего сознания важно было не только пройти до конца, но там, в конце, умереть от отчаяния. Умереть – чтобы воскреснуть в духовно новом обличье.

Скажи мне, зачем тогда
Статуи падали вниз, в провода,
Зачем мы стрелялись и шли
Горлом на плеть?
Она положила
Мне палец на губы,
И шепчет: "Делай, что хочешь,
Но молчи, слова - это смерть;
Это смерть..." («Елизавета», 1991)

Христианство, матрицей своих идей (Христос как Логос) спровоцировавшее эту эволюционную дорогу советского «светского» сознания, имеет в той же матрице в качестве центральной именно эту идею - идею «плахи с топорами» как духовной «смерти», предшествующей какому-либо «возрождению». В Новом Завете духовное отчаяние Христа («Боже Мой, Боже Мой! для чего Ты Меня оставил? (От Матфея, 27: 46) и его как будто бы не-метафорическая смерть на кресте предшествуют столь же не метафорическому, а буквальному, физическому «воскрешению». Отстаиваемая христианским учением историческая «реальность» собственного мифа нужна была для «веры» в реальность случившегося. Спустя две тысячи лет Ленин также отстаивал исторически обоснованную реальность своего коммунистического мифа («до основания разрушим, а затем..»), но делал это современными ему средствами. Та же идея: «смерть предшествует воскрешению» - была переоткрыта современной теорией хаоса в других, уже не мифологических, но интеллектуальных метафорах: хаос или та же «смерть» старого порядка, наступившие в организации системы, только и позволяют системе взойти на новый уровень собственной организации. В народной мудрости идея теории хаоса упрочилась в языке выражением: «не было счастья, да несчастье помогло». Вот и на наше мнимое пост-советское «несчастье», «сестра хаос оставила после себя бардак».

На улицах пьяный бардак;
На улицах полный привет. («Гертруда», 1994)

Приходила сестра хаос, оставила после себя бардак. («Уткина заводь», 2003)

Поэты обычно одними из первых констатируют атмосферу готовящегося в культуре духовного «перевёртыша» (за которыми как правило следуют перевертыши социально-экономические), замечая, что «всё что ты сделал, обернулось не так».

Если ночь как туннель и дневной свет - наждак
Если все что ты сделал обернулось не так
Если в новых мехах пыль вместо вина.... («Там, где взойдёт луна», 1997)

«В новых мехах» - очередная аллюзия на библию.* Движение к «перевёртышу» конца 20 века в русской культуре прослеживается уже в 60-х годах, в песенной поэзии В.Высоцкого.

Где-то кони пляшут в такт,
Нехотя и плавно.
Вдоль дороги все не так,
А в конце - подавно.
И ни церковь, ни кабак -
Ничего не свято!
Нет, ребята, все не так,
Все не так, ребята! (В.Высоцкий, «Моя цыганская», 1968)

Движение души от состояния «не так» к состоянию «так» в народной мифологической мудрости всегда рассматривалось как мистическое. В сказках, «переворачиваясь», серые волки обращались в коней, коньки-горбунки - в красавцев-лошадей, Иванушки-дурачки – просто в красавцев, лягушки – в Василис Премудрых. Вот и Россия, как та же пушкинская «лебедь», на рубеже веков мистически-сказочно «перекинулась» (перестроилась ли, перекувыркнулась) через голову и обернулась православной «царевной».

Лебедь тут, вздохнув глубоко,
Молвила: "Зачем далеко?
Знай, близка судьба твоя,
Ведь царевна эта - я".
Тут она, взмахнув крылами,
Полетела над волнами
И на берег с высоты
Опустилася в кусты,
Встрепенулась, отряхнулась
И царевной обернулась (А.С.Пушкин, «Сказка о царе Салтане»)


В идее сказочного «оборотня» народной мудростью угадана одна из главных особенностей человеческой психики, еще до Пушкина подмеченная фантазиями древних сказителей: психика вместе с покоящимся на её поверхности сознанием способна к эволюционной трансформации от одного своего состояния к другому, зачастую крайне противоположному по отношению к исходному.

Когда Восток станет Севером, и янтарь станет медь
Когда немые на улицах начнут учить тебя петь
Когда идешь 160, и перед тобой стена -
Это не в счет там, где взойдет Луна («Там, где взойдёт луна», 1997)

Как результат изменения - трансформации одного (Восток) в другое (Север) достигается новое распределение психической энергии, обещающее, согласно поэтическим пророчествам, а так же предсказаниям К.Юнга, быть близким к балансу. Вот и «луна взойдёт» в качестве дополнения к всегда единственному, безраздельно правящему в христианском сознании «солнцу».

Вот едут партизаны полной луны - Мое место здесь... («Партизаны полной луны», 1986)

Потому и «знание – свет», что сознание веками ассоциируется с солнцем. Пророчество эпохи модернизма, с характерным для него доминированием интеллекта и силы воли, в символизме Маяковского как раз и прозвучало в символе солнца – сознания, стремящегося, если и не занять место прежнего «божественного» солнца, то стать ему вровень.

...в упор я крикнул солнцу:
"Слазь!
довольно шляться в пекло!"
(«В. Маяковский, «Необычайное приключение..», 1920 )

«Солнце» - это всегда то, что в сознании доминирует. В советское время доминировало сознание, вырвавшееся из христианской матрицы, где божество ассоциировалось исключительно со «светом», а «князь тьмы» Сатана оставался за пределами святой христианской «Троицы». В христианской матрице «белое» - Христос и «черное» - женщина в роли сатаны (?) остаются на протяжении двух последних тысячелетий несбалансированными. Компенсирующим дополнением к солнцу может быть только луна, символизирующая собой нерасторжимость ночи от дня. Союз солнца и луны метафорически претворяет собой идею психического баланса между бессознательной «тьмой» и «светом» сознания со времён средневековой алхимии.

Луна и солнце не враждуют на небе, И теперь я могу их понять.("Капитан Воронин", 1987)

Поэтические фантазии Б.Гребенщикова многократно и неизменно пророчествуют о необходимости признания баланса между «белым» и «чёрным», баланса до сих пор отсутствующего в христианском религиозном мифе.

Солнце на закат, значит
Луна на восход.
Как обидно быть умным -
Знаешь всё наперёд. («Жёлтая луна», 2003)

Идея: «луна в дополнение к солнцу» есть та же идея «перевёртыша» от одностороннего света солнца, к темноте ночи, знаменуемой образом луны, к тому же еще и выступающей под знаком женщины.

Двенадцать из десяти не знают, что ты - это ты,
Двенадцать из десяти считают тебя луной. («Мир, как мы его знали», 1986)

То есть, от белого божества, согласно траектории Юнга, мы движемся к бело-черному божеству и собственному психическому балансу. Не луна, так женский образ (за которыми равно стоит одна и та же идея) обнаруживает себя необходимым условием происходящего в Его ладонях - «превращения», кажущегося мистически-сказочным, а в действительности - психологическим.

Он слышал ее имя - он ждал повторенья;
Он бросил в огонь все, чего было не жаль.
Он смотрел на следы ее, жаждал воды ее,
Шел далеко в свете звезды ее;
В пальцах его снег превращался в сталь. («Почему не падает небо», 1978)

Идея «превращения» чего-то во что-то еще, как идея трансформации сознания, в поэтических текстах БГ прослеживается на неимоверном множестве метафор и в их числе - в метафоре откровенно библейской - «смерти – воскрешения».

Знаешь, Пабло, будь у тебя даже мучо миллионас песетас -
Хочешь научиться красиво жить?
Сначала научись умирать. («Пабло», 2003)

«Смерть – воскрешение» – есть та же идея «превращения», перевёртыша или психической «трансформации» как на уровне культуры, так и на уровне индивидума. Одно из правил нелинейной динамики уверяет нас в том, что если «идея» действительно важна для жизнедеятельности системы, она будет самоподобно повторяться в других «метафорах» и на разных системных уровнях. Идея «смерти-воскрешения самоподобна повторяется как на уровне индивидуальной психики, так и на уровне психического состояния популяции, исторически регулярно проваливающейся в ад для добывания света сознания.

В сердце немного света,
Лампочка в тридцать ватт.
Перегорит и эта -
За новой спускаться в ад: («Та, которую я люблю», 1986)

Любое наблюдаемое самоподобие какой-либо идеи выражает в системе нечто существенное, структурообразующее.
В самой библии идея эволюционной трансформации сознания человека в метафоре «смерть – воскрешение» самоподобно повторяется в метафоре религиозного «обращения» человека неверующего в человека, верующего в Христа. В истории самым ярким примером христианского «обращения» является гонитель христиан по имени Саул, «обратившийся» в христианскую веру и, тем самым, исторически трансформировавшийся из преследователя христиан в преследуемого апостола Павла. Обращение - явление того же «перевёртыша», случилось с Саулом по дороге в Дамаск. Современный нам Поэт ожидает религиозного изменения сознания всех говорящих с ним на одном языке.

Микеланджело, "Обращение Савла".
1542-45

И теперь они ждут по дороге в Дамаск, когда ты придешь в себя. («По дороге в Дамаск», 1996)

«Придёшь в себя» - то есть, «обратишься» или трансформируешься в своём сознании. Та же идея «перевёртыша» в отношении уже не отдельного человека, а всей культуры христианства в библии сокрыта в идее исторического прихода Антихриста, предсказанного Откровениями Иоанна. Дух анти-христианского безверия стал обнаруживаться в западной культуре тогда же, когда проснулся интеллект - в эпоху ренессанса. Исторически недавние злодейства в равной степени как фашизма, так и социализма привели к определению всего ХХ века как эпохи Антихриста. Русская культура, без сомнения, прожила свой «перевёртыш» от Христа к Антихристу в 1917 году уже по признаку атеизма, ставшего господствующим в советское время. Атеизм был провозглашен государственной политикой в противовес правящему до революции православию. Приближающееся время атеистического «антихриста» было многократно предсказано поэтами Серебряного Века. Предсказания начались с повести В.Соловьёва «Антихрист». Идею наступающего после прихода антихриста апокалипсиса (конца света), знаменуемого в Откровениях Иоанна огнём, А. Блок обозначил метафорой «жизни гибельный пожар».

И, вглядываясь в свой ночной кошмар,
Строй находить в нестройном вихре чувства,
Чтобы по бледным заревам искусства
Узнали жизни гибельной пожар!(А.Блок, 1910)

Никакой советский «антихрист» был бы исторически невозможен без предшествующего ему «Христа». (Дороги в ад упрямо устланы благими намеренями.) Понимание связи между Христом и антихристом до сих пор отсутствует в сознании тех, кто своим возвращением к православной вере не только решительно сбросил, но и сжёг свою прежнюю советско-лягушечью кожу. Советский антихристианский (антИхристовский) атеизм есть доведенное до логически- противоположного конца именно христианское движение к свету и знанию. Свидетельством этому является блоковская фигура Христа, оборотническим образом поменявшая свой терновый венок на венчик из роз.

...Так идут державным шагом,
Позади - голодный пес,
Впереди - с кровавым флагом,
И за вьюгой невидим,
И от пули невредим,
Нежной поступью надвьюжной,
Снежной россыпью жемчужной,
В белом венчике из роз -
Впереди - Исус Христос. (А.Блок, «Двенадцать», 1918)

Поэтической интуиции А.Блока в образе Христа, шевствующего впереди революционной банды, открылось то, что современное сознание до сих пор отказывается принять как исторический факт: советский антихрист был оборотнем Христа. Без Христа не было бы и Антихриста.

Историческое явление «перевёртыша» от царства Христа к царству Антихриста, предсказанное как библией, так и поэтами, психолог и историк К.Юнг определил понятием энантиодромии. (* 2) По Юнгу, «приход Антихриста - не просто пророчество, а непреложный психологический закон, о существовании которого, конечно же, не ведал автор Иоанновых Посланий; тем не менее, этот закон безошибочно указал ему на предстоящую энантиодромию. В результате он писал так, будто бы знал о внутренней необходимости такого рода трансформации, хотя мы можем быть уверены, что мысль о ней представлялась ему божественным откровением» (*3 )

«Перевёртыш»- энантиодромия, как непреложный психологический закон в определении К.Юнга, в настоящее время окончательно утратил какую-либо мистическую окрашенность, попав под определения нелинейной динамики и теории хаоса. О нелинейной динамике психической саморегуляции как индивидуума, так и сообщества свидетельствует самоподобие явления «перевёртыша» на разных уровнях. Понятие «самоподобия» с его идеей чего-то повторяющегося, аналогично понятию «итерации» (повторения) в теории хаоса. Предположим, духовный перевёртыш случился в сознании поэта как следствие восприятия им состояния современной ему культуры. Отпуская свою песню от себя («я был полётом стрелы») в современную ему культуру, поэт запускает механизм обратной связи. Запущенная в культуру идея или символ повторяется в душе услышавшего и там копируется (итерируется). Многократно повторяющийся (итеративный) процесс в условиях обратных связей и нелинейности приводит к трансформации ментальности целой культуры. Нелинейность возникает там, где трое и больше учавствуют в процессе (как в той же Святой Троице). То есть, присутствие третьего, влияет на соотношение двух первых. Классическим примером нелинейности является гравитация небесных тел. Необходимым условием существования нелинейности и обратных связей является «теснота» (density) системы. Значения «тесноты» для нелинейно-динамических ассоциативных процессов заметил еще в девятнадцатом веке А.А.Потебня. Позднее, в 20-е годы ХХ века о «тесноте стихотворного ряда» заговорил Ю.Тынянов, описывающий нелинейную динамику стихотворных параметров. В наше время (время нынешнего поколения) поэт И.Кормильцев нашёл метафору для понятия «тесноты» в отношении общества и культуры: «Скованные одной цепью связанные одной целью».

Теория хаоса математически обосновала то, что теснота, нелинейность и обратные связи в системе открывают путь самоорганизации системы, порождающей направленность её эволюции. Исторически-эволюционная направленность культуры, движущейся «к чистой звезде», происходит не прямолинейно, а в форме волнообразной «прерывистости», создаваемой её движениями то вправо ( в сторону сознания), то влево (в сторону религиозного символизма). Любая система неизменно стремится к балансу и потому, чем глубже «влево» устремляется маятник истории, тем с большей силой система катапультируется, за счёт происходящей в ней самоорганизации, в обратном направлении.

Исторические волны – перевёртыши, направляющие психическое движение культуры то вправо, то влево, и неизменно заканчивающиеся духовной «смертью» «в конце дороги той» или «этой», есть проявление эволюции сознания. Необыкновенной красотой, с перспективы теории хаоса, открывается современному сознанию смысл христианских метафор о безгрешном боге и грешном человеке, о святости «неба» и греховности «земли». Удивляющий сторонних наблюдателей образ христианского распятого, страдающего бога, копируемый человеческими и коллективными судьбами, в матрице своих идей содержит центральную идею теории хаоса: эволюционно новый порядок (в сознании индивидуума или сообщества) может возникнуть только в состоянии «нарушенного равновесия», в точке, удаленной от баланса (аттрактора). Следуя логике теории хаоса, можно обнаружить, что духовное «распятие», как состояние, далёкое от равновесия между божественным-белым-«небом» и чёрной-грешной-«землёй», есть необходимое условие эволюционного «творчества» сознания, вырастающего из мифа, им же поэтически созданного, всё равно, что приснившегося или привидевшегося.

Самоподобие нелинейно-динамических процессов в душе индивидуума и человеческой популяции обнаруживается в библейском варианте «обращения» сознания, приписываемое как индивидууму (Саулу-Павлу), так и социуму (Христос-Антихрист). Трансформация системы происходит при условии проживания ею экстремального состояния в направлении развития каких-либо из её параметров - как некоего конца «дороги той», где всегда «плаха с топорами». Метафор экстремального психического состояния с идеей «конца дороги той», где «плаха с топорами», может быть много. Одна из таких метафор - образ «пустыни», содержащий идею человеческой потерянности, изоляции, страданий и мук духовной жажды. Вот и Христос оказался в пустыне перед тем «крещением» его Иоанном, что трансформировало мировосприятие самого Христа. «И тогда Дух повёл Иисуса в пустыню дабы подвергнуть его искушению дьяволом. Иисус постился сорок дней и ночей и был очень голоден.» (От Матфея 4: 1–2)

Сорок лет в пустыне, горечи песка не отмыть.
Сорок лет в пустыне и горечи песка не отмыть -
Но мучаться жаждой ты всегда любил больше, чем пить. («Сын плотника», 1998)

Идея ветхозаветной духовной жажды, которой человек в момент своего психологического «исхода» томится, в особенности находясь не где-то, а в пустыне, хорошо известна со времён А.Пушкина.

Духовной жаждою томим,
В пустыне мрачной я влачился... (А.Пушкин, «Пророк»),

Момент, в который «бог» (возможно, что и под видом «крылатого серафима») открывается сознанию», есть трансформация сознания, тот же «перевёртыш», только не ветхозаветного социума и не новозаветного Христа, чьи «следы» пустыня «помнит» вот уже две тысячи лет, а современного нам индивидуума:

Я ушел в пустыню,
Где каждый камень помнит твой след
Но я не мог бы упустить тебя
Как я не мог бы не увидеть рассвет. («Не могу оторвать глаз от тебя», 2003)

В ту же «пустыню», только не метафорическую, а реально-географическую, ушёл когда-то давно предвестник символизма Серебряного Века В.Соловьёв. Ушёл для встречи там божественной «Её».

О лучезарная! тобой я не обманут:
Я всю тебя в пустыне увидал...
В моей душе те розы не завянут,
Куда бы ни умчал житейский вал.
Один лишь миг! Видение сокрылось —
И солнца шар всходил на небосклон.
В пустыне тишина. Душа молилась,
И не смолкал в ней благовестный звон. (В.Соловьёв, «Три свидания», 1898)

От кого Б.Гребенщиков в своей пустыне «не мог оторвать глаз» - от Него, то есть, раннее побывавшего там Христа, или от Неё – той божественно-лучезарной, которую встретил в пустыне В.Соловьёв, - пусть останется вопросом.

Самоподобие идеи, повторяющейся в различных метафорах и на различных уровнях: индивидуальном и коллективном, а так же в различное историческое время, К.Юнг назвал архетипом.
В теории биологической эволюции идея самоподобия как результата внутренних закономерностей развития вида (той же самоорганизации) была блестяще описана Н.И.Вавиловым.

К.Юнг, не имея в своё время идей теории хаоса, сформировавшейся только в последней четверти ХХ века, не зная трудов русских эволюционистов, описал нелинейный механизм самоорганизации, свойственный психике как индивидуума, так и социума точно также как Н. И. Вавилов – не теоретическим, но опытным (эмпирическим) путем: путём наблюдений, сравнений и раздумий.

К.Юнг: «... любая психологическая крайность скрыто содержит в себе свою противоположность или находится в своего рода интимном и непременном соотношении с этой крайностью. Действительно. Именно из этого соотношения (крайностей – В.К.) только и проистекает особый динамизм (психики как индивидуума, так и социума – В.К.). Нет такого обычая, который при случае не превратился бы в свою противоположность и чем более экстремально положение, тем вероятнее можно ожидать энантиодромию, обращение в свою противоположность (перевёртыш – В.К.). Что-либо «самое лучшее» оказывается наиболее угрожающим дьявольским извращением только потому, что это «самое лучшее» было совершенно как раз для того, чтобы подавить именно дьявола...» (vol.5, p.375) (* 4)

Как оказалось - сказалось в теории хаоса, нелинейный механизм со свойственным его природе «перевёртышами» есть суть развития всего живого и в числе «живого» - суть развития человеческой психики. «Перевёртыши», будучи закономерностями психической жизни как индивидуума, так и культуры, не могли остаться незамеченными в науке о литературе и поэзии. Конечно же, возвращающийся, волнообразный характер эволюции литературы - как выражение состояния человеческой души со всеми её поэтическими фантазиями - заметили! С позиций литературной критики, «перевёртыши» в развитии поэзии оказались в разное время описанными В.Жирмунским (чередование в истории поэзии эпох классицизма и романтизма), Ю. Тыняновым (чередование в истории поэтов «архаистов» и «новаторов») и З.Г. Минц в соавторстве с Ю.М. Лотманом (чередование эпох поэзии и прозы).

Для восприятия наивного и немудрствующего вполне естественно то, что современная Россия, ставшая православной в следствии пережитого культурой очередного духовного «перевёртыша», распяла всё бывше-советское и теперь кажется сама себе «царевной». Однако тому, кто хоть сколько-нибудь знаком с историей, это нынешнее чувство победы ужасающе знакомо. Случившийся «перевёртыш» от былого атеизма к нынешней религиозности до боли напоминает предыдущий социалистический «перевёртыш» в обратном направлении: от религиозности к атеизму. Постреволюционная советская культура в своё время так же как и теперь возрадовалась, сбросивши лягушечью кожу своей дореволюционной религиозности, казавшейся окончательно изжитой!

Запамятавшему свою лягушечью одежду – да не простится. Не простилось Серебряному Веку, не простится и теперь. Во всех сказках, Иван-царевич, торопившийся сжечь лягушечью кожу своей «царевны» раньше времени, саму царевну-то незамедлительно утрачивал. Если покопаться, любые «царевны» в своей в родословной неизменно обнаруживают себя «лягушками». Это поэты пушкинской традиции видят их «лебедями», а народная мудрость – именно «лягушками», на современном жаргоне - даже «динозаврами».

Приходила сестра хаос, оставила после себя бардак.
Уже четырнадцать суток я не могу соскрести со стен шлак.
Но рядом с тобой она сущее дитя,
Ты оставила у меня на стене след своего когтя,
Я отнес его в музей, мне сказали что ты динозавр, скажи, что это не так. («Уткина заводь», 2003)

В поэтических образах Б.Гребенщикова искомая всеми нами «царевна», всё еще находящаяся в ипостаси «лягушки», усматривается мной (хотя логика моя и не торжествует) в образе «Зимней Розы» 2003 года. Мне упрямо кажется, что «Зимняя роза» - это именно та постмодернистская «лягушка», что «вершит свой суд верхом на цинковом ведре» в тексте 1982 года «Ты неизбежна словно риф в реке». Поэт предвидит-таки возможную трансформацию «лягушки» в царевну судя по тому, что уже сейчас в зеркале, вместо видимой им в образе Зимней Розы «лягушки», отражается «кто-то другой».

Зимняя Роза,
Мы встретились с тобой на углу.
Ты стояла в пальто с воротником,
Ты сказала: "Сейчас я умру".
Мы выпили горилки,
Ты двигала левой ногой,
Жаль, что вместо тебя в этом зеркале
Отражается кто-то другой ... («Зимняя роза», 2003)

Отказ от того высокого, небывалого прежде в истории уровня интеллекта и осознанности, который был достигнут в советское время и который на исходе советского времени исторически нормальным образом превратился в постмодернистскую «лягушатину», грозит возвращением русской культуры в религиозность средневекового образца. Духовно повзрослеть, увидеть того «другого», кто уже отражается в зеркале эпохи, помогают поэты. Прочитать в поэтических символах Б.Гребенщикова пророчество новой христианской религиозности образца ХХI века, отнюдь не средневекового, позволяет историческая траектория развития религиозного сознания в её нелинейно-динамическом описании, предоставленном К.Юнгом.


................................................................................

* 1. «В европейскую науку идея прогресса вошла как секуляризованная версия иудейско-христианской веры в Провидение, видение образа будущего как священного, предопределённого божественной волей и необратимого» ( из статьи «Прогрес» в энциклопедии: «Общественная мысль России ХVIII – начала ХХ века. Энциклопедия», Москва, 2005, стр. 429)

* 2. К.Юнг: «Энантиодромией я называю выступление бессознательной противоположности, притом именно во временной последовательности. Это характерное явление встречается почти повсюду, где сознательной жизнью владеет крайне одностороннее направление, так что со временем вырабатывается столь же мощная бессознательная противоположность, которая проявляется сначала в виде тормоза при сознательной работе, а затем в виде перерыва в сознательном направлении.» Карл Густав Юнг. «Определение основных терминов»

3. The collected works of C.G.Jung, vol. 9, p. 43, par.77-78 (Aion, V. ХРИСТОС, СИМВОЛ САМОСТИ)

4. The collected works of C.G.Jung, vol.5, p.375.